Артем Каменистый 
Дороги смертников

Безымянная Империя – 2

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru
«Дороги смертников»: Альфа-книга; Москва; 2010
ISBN 978-5-9922-0645-6
Аннотация

Этот мир давненько не переживал всех прелестей цивилизованной войны. Но южане это положение исправят: диверсионные спецподразделения, ракетные обстрелы, геноцид и даже, чтоб не мелочиться, оружие массового поражения. Воевать так воевать – на осколках мира тесно, пора бы старым волкам уступить место молодым шакалам.
Вот только ни волки, ни шакалы еще не знают, что за их кровавой грызней внимательно наблюдает тот, кому и целого мира мало.

Артем Каменистый
Дороги смертников

Глава 1

Пересекать моря и океаны можно двумя способами: нормальным и экстремальным. Первый подразумевает наличие надежного корабля или как минимум крепкой лодки, способной выдержать все тяготы пути. Не стоит забывать про запасы продовольствия и пресной воды – при нормальном способе их должно хватить до конца плавания. Желательно иметь также бочонки с пивом и бренди – это помогает скоротать скучный вечерок. Подвесная койка или простецкий гамак в кубрике, а то и в личной каюте, должны быть у каждого. Если вместо судна используется лодка, потребуется полог из навощенной парусины – нет ничего худшего, чем во сне получать уколы от водяных брызг.
Тимур пересекал холодное море способом экстремальным.
Корабля у него не было. Не было и надежной лодки. То сооружение, на котором он дерзнул бросить вызов морской стихии, трудно было назвать даже плотом – у правильных плотов не бывает санных полозьев. А куда деваться: ведь прежде чем спустить свое «изобретение» на воду, ему пришлось пробраться через ледяной ад, таща за собой эту неуклюжую надежду на спасение. Несколько бочонков и досок, сбитых в подобие плотика, держались на воде отлично. Но вот размер плавсредства подкачал – это было похоже на самоубийственную попытку совершить плавание в большом тазу.
С запасами на «корабле» было туговато: кроме китового жира и отходов от вытопки китовой плоти, по сути, больше ничего не было. Несколько сухарей и немного сухофруктов не в счет. Пива не было вообще, как и бренди, но это Тима не смущало – к спиртному он был равнодушен, если не сказать большего. А позорное приключение в Тувисе, из-за которого он и попал в столь неприятную ситуацию, выработало у него стойкую аллергию на алкоголь.
Подвесной койки на плотике не было, как и гамака: их просто некуда подвешивать. Ночи Тим коротал в маленькой палатке, изготовленной из сложенного в несколько слоев паруса, свернувшись в самодельном спальном мешке. И мешок, и палатка отсырели еще во время перехода по ледяному аду, и плавание по холодному морю не сделало их суше.
Еще недавно все было совсем не так – на Крайний Юг Тим попал с комфортом. Под ногами у него была палуба надежного «Клио», спал он в теплом кубрике, на удобной подвесной койке. Корабельный кок кормил команду сытной кашей с солониной, наваристой ухой с кусочками сухариков и специями, тушеной рыбой и соленой сельдью. Жаркое из плоти кашалота матросы запивали пивом, а раз в неделю и по праздникам открывался бочонок с бренди. Тим работал наравне с опытными китобоями, чувствуя себя полноправным членом их большой семьи. Ему не нужно было забивать голову вопросом «Как пережить следующий день?» – для этого были офицеры и капитан. «Клио» шел туда, куда должен был идти, и жизнь, не отягощенная излишними трудностями, была прекрасна.
«Клио» остался в ледяном аду вместе со всей командой. Судьба иногда любит пошутить: убив опытных мореходов, она пощадила безусого паренька-кочевника – сына накхов и человека с неба, – выросшего в степях Эгоны и вышедшего в море впервые.
Хотя насчет «пощадила» – не факт: возможно, просто растягивает его мучения.
Труднее всего было пережить первый день. Налетевший шквал, срывая пену с гребней волн, попытался заодно сорвать палатку вместе с куцым парусом. Тим, спасая ценное имущество, едва не вылетел с плота. Вряд ли он смог бы потом его догнать – вода ледяная, а на теле стесняющая одежда в несколько слоев. После этого происшествия он привязал себя за пояс к мачтовому гнезду.
Волнение, усилившееся к вечеру, заставило его понервничать. Неуклюжий плотик могло попросту перевернуть, и Тим бы замерз в ледяной воде. Но странное дело – неказистая конструкция вела себя на диво устойчиво. Поразмыслив над этим фактом, Тимур нашел целых два объяснения. Первое: размеры плотика невелики, и там, где длинная лодка теряет устойчивость, он ведет себя, словно изометрическая крошечная соринка: постоянно пребывает на ровной плоскости, даже когда его возносит на гребень волны. Второе: массивные полозья, подбитые с боков досками, работают как сдвоенный киль.
Тима поначалу волновали льдины и айсберги – их носило по морю сотнями. Если днем он может избегать столкновений, то ночью это будет невозможно. Но и эту проблему решил легко – попросту спустил парус после заката. Течению все равно что тащить – кусок льда или плотик: оно несет на север все с одинаковой скоростью. Если даже ветер увлечет Тима навстречу опасности, вряд ли столкновение выйдет слишком уж мощным. Да и можно заранее услышать шум от разбивающихся о преграду волн, успеть поднять парус и, может быть, избежать опасности.
Ночью он почти не спал – с тревогой прислушивался к шуму моря, подскакивая при любых его изменениях. То волна вздохнет прямо под плотиком, то вдалеке с грохотом лопнет погибающая льдина или с угрожающим гулом перевернется подтаявший айсберг. Разве тут поспишь?
К качке он был привычен: ведь степняк вырастает в седле – разница с кораблем невелика. На «Клио» ему не приходилось страдать от морской болезни, но здесь наутро столкнулся с первыми ее симптомами. Пологие валы волн то подбрасывали плотик на вершины, то низвергали в водные провалы. Если корпус большого корабля благодаря своей инерции кое-как смягчал жесткую болтанку, то здесь ничто ей не препятствовало. Как бы ты ни был закален, но сутками трястись, будто костяной шарик в детской погремушке, без последствий не сможешь.
Пережидая приступы тошноты, Тим в промежутках между ними пытался запихать в себя куски застывшего китового жира, запивая их морской водой. Подобная диета желудку не нравилась, и морская болезнь набрасывалась с новыми силами.
Низкий плотик не защищал от брызг – здесь вымокло уже все, что только могло вымокнуть. Сырая одежда кое-как хранила тепло лишь за счет своей толщины: Тим напялил на себя все, что было. Чувствовал он себя сейчас как тяжеловооруженный имперский аристократ в кованых доспехах: об этих железных крепостях любил рассказывать дед Ришак. Сырость тревожила – здесь, конечно, потеплее, чем в ледяном аду, но тоже несладко. Если не доконает вода, то добьет холод.
Сколько дней ему придется провести в море? Этого Тим не знал. Карта, по которой он проложил маршрут, была не слишком надежной: Крайний Юг исследован слабо, белых и «полубелых» пятен хватало. Да и то, что изображено детально, не внушало доверия. Хотя один раз ему с нею повезло: отталкиваясь от картографических данных, он сумел проложить маршрут к западному краю паковых льдов и спустил свой плотик на воду. Тим рассчитывал, что течение само потащит его на север, – останется только с помощью паруса стараться уходить к западу, чтобы в итоге добраться до побережья Атайского Рога. К сожалению, при такой болтанке он не мог проводить астрономических измерений и точно определять широту, так что оставалось продолжать доверять капитанской карте в этом вопросе и надеяться, что течение достаточно быстрое и его плавание не затянется.
Да оно и не может затянуться – он просто не продержится долго. Уже первым утром Тим заметил, что плотик начал подозрительно скрипеть, а левый борт в ритме скрипа движется вперед и назад. Несмотря на гвозди и веревки, конструкцию все же начало расшатывать.
На третий день плотик заметно наклонился на правый борт. Объяснение этому было лишь одно: в какую-то из бочек, придававших сооружению плавучесть, проникла вода. Тим выбирал для этого строительства самые лучшие – крепкие и новенькие, щедро промазывал швы китовым жиром, оборачивал вощеной парусиной. Увы, не помогло – вода нашла лазейку.
Всего в плотике было восемь бочонков-поплавков, и потеря одного сказывалась на плавучести не фатально. Но ведь это может оказаться только началом беды: если вода проникнет в еще один бочонок по правому борту, то крен уже выйдет очень значительным. Это резко ухудшит устойчивость конструкции. Рано или поздно волны перевернут плотик, и Тим погибнет.
Бороться с этим он не мог: в море бочонок не починить. Оставалось одно – делать то, что делал и раньше, не обращая внимания на угрозу. Днем Тим чутко следил за ветром и при малейшей возможности поднимал парус, направляя плотик к западу или северо-западу. Ночами, свернувшись в сыром спальнике, он дрожал от холода и проклинал всех, из-за кого здесь очутился: деда Ришака и тайное общество степных воинов, пославших его за море; имперцев, в давние времена ставших причиной появления глупого пророчества о мальчике, сразившем дракона; коварных тувисских шлюх, из-за которых он устроил резню в борделе. Киты и кашалоты также получили свое – их он проклинал за то, что они злодейски исчезли с курса «Клио», из-за чего капитан завел корабль в смертельную ловушку Южного материка.

* * *

Утром пятого дня Тим заметил, что крен исчез и плотик выровнялся. Он не верил в чудеса: вода из затопленного бочонка уйти не могла. Значит, она затопила новый бочонок – уже по левому борту, – это и стало причиной выравнивания. Увеличившаяся осадка плотика говорила о том же. Теперь даже самая мелкая волна норовила обдать Тима тучей брызг.
Это конец: еще одна-две бочки – и ему придется сидеть по уши в воде. Хотя разница с нынешним положением невелика – одежду хоть выжимай, как и спальник.
Странное дело – он выбирал лучшие бочонки и был уверен, что они способны продержаться чуть ли не год. Почему они «сдуваются» один за другим? Что он сделал не так? Может, просто стоило задержаться у «Клио» подольше, добыть смолу и законопатить щели понадежнее?.. Хотя что сделано, то сделано…
Погода, будто издеваясь над пленником моря, решила сегодня побаловать. Низкая облачность растворилась, остались лишь редкие белые облака. Солнце светило вовсю – от сырой одежды иногда начинал подниматься пар. Будь дело на корабле, Тим легко просушил бы сейчас все свои тряпки. Но как это сделать на крошечном плотике? Никак…
Наблюдая за ветром, Тим не забывал поглядывать и за горизонтом. В этих местах, богатых добычей, нередко появлялись китобои. Встреча с таким кораблем станет спасением. Хотя, если вдуматься, шансы мизерные: южные моря огромны, а судов вроде «Клио» очень мало. Обитатели этого мира еще только начинали осваивать охоту на жирных гигантов, и китобойный промысел оставался большой экзотикой.
Да и китов не видать – за все пять дней Тим ни разу не заметил их признаков. Из живности ему попалась лишь огромная неизвестная рыбина, тащившаяся за плотиком пару часов, да еще на айсбергах иногда встречал отдыхающих морских птиц. Похоже, киты не только от «Клио» прятались, а и от всего с ним связанного. Даже Тима до сих пор избегали, хотя он не представлял для них ни малейшей опасности.

* * *

Киты появились перед рассветом шестого дня.
Тим не спал. Ночью очередной бочонок сдался под напором стихии, и плотик серьезно склонился на левый борт. Теперь волны не только пускали брызги, но и перекатывались иногда через крошечную палубу. Если раньше Тим по ночам просто замерзал до мозга костей, то теперь и кости, и мозг в них, похоже, проледенели. При каждом движении ему чудилось, что в суставах трещат кристаллы льда. Тело болело так, будто его неделю палками дубасили: сказывались сырой холод и почти постоянное существование в скрюченном состоянии. За все эти дни он ни разу на ноги не поднимался, да и не распрямлялся полностью.
Мозг, видимо, тоже замерз – он не сразу осознал, что рядом с плотиком резвятся киты. Повернув голову, в предрассветных сумерках различил, как чуть ли не в десятке шагов по левому борту под водой скользнула огромная масса. Фонтан выдыхаемого пара поднял за собой тучу брызг, несколько угодили Тиму в лицо. Он даже не поморщился – все равно на нем уже нет ни одного сухого места. Странно, что он до сих пор еще жив. Видимо, море не столь уж ледяное или мокрые тряпки все же создают хоть какую-то защиту. Было бы неплохо, разнеси кит сейчас плотик ударом хвоста. Это деяние взаимовыгодно: морской гигант смог бы отомстить за гибель сородича, убитого рукой Тима, и одновременно избавил почти околевшего парня от долгих страданий.
Глядя, как мимо плота проходит стая кормящихся кашалотов, Тим отчетливо понял: вряд ли ему удастся пережить этот день. Человек, попав в холодную воду, живет считаные минуты. Тим пока просто мокрый, но это всего лишь оттягивает неизбежный конец. Не очень-то намного…
Киты, не обращая внимания на курьезное сооружение, прошли мимо. Это было достойное стадо – не меньше четырех десятков исполинов. Повстречайся они «Клио», китобои при минимуме везения надолго были бы обеспечены работой. Пару туш принайтовили бы к бортам, еще несколько пустили бы «на флаг» – дрейфовать по течению, издалека маяча бело-оранжевым полотнищем на длинном флагштоке буйка, привязанного к гарпуну, вонзенному в бок кита.
И «Клио» бы не отправился на Крайний Юг в поисках добычи.
И не нашел бы свою смерть…
Тим с трудом переборол апатию – шевелиться не хотелось, да и напрягать ноющие суставы не хотелось еще больше. В старости они ему припомнят все – отомстят букетом болезней, нажитых от этой пронизывающей сырости. Вот только не дожить ему до старости, если обстановка не изменится в лучшую сторону. Причем немедленно не изменится…
Присев, Тим склонился над бочонком-кладовкой. К его крышке была прикреплена медная банка корабельного компаса. Взглянув на плавающую стрелку, покосился на тонкую ленточку, развевающуюся на макушке короткой мачты. Ветер юго-восточный – то, что надо. Придется выдержать новую битву с апатией и поставить парус. У него одна надежда: добраться до Атайского Рога быстрее, чем его доконает холод.
Солнце выглянуло из-за горизонта, его лучи заиграли на верхушках волн, подсвечивая гребни. Плотик вознесся, Тим, взявшись в этот момент за веревку, поднимающую рею, смотрел на запад и успел заметить какую-то несообразность. Понять, что именно было не так, он не успел, потому что плотик пошел вниз, проваливаясь в водяную впадину.
Дождавшись, когда море вновь потащит своего пленника наверх, ухватился за мачту, привстал, жадно уставился на запад… Есть! Суша! Между рваными ледяными полями и айсбергами, где-то на горизонте, из моря вздымались серые угловатые вершинки, подсвеченные солнечными лучами.
Атайский Рог? Или забытые всеми богами скалы, не отмеченные на карте? Да какая разница! Ведь это – суша, то есть как минимум шанс сдохнуть на твердой земле! А максимум – возможность починить плотик, обсушиться или вообще закончить плавание, если это действительно побережье Атайского Рога.
Парус, поймав ветер, упруго затрепетал, потащил плотик за собой. Воздух наполнился птичьими криками: огромная стая проследовала за китами. Хитрые пернатые намеревались полакомиться морской живностью, драпающей от опасности вверх: кашалоты не охотились в поверхностном слое, предпочитая добывать пропитание в глубинах моря. Лишнее подтверждение тому, что Тиму земля не почудилась, – до этого он ни разу не видел здесь такого огромного скопления птиц.
Если капризный ветер не переменится, он доберется до суши еще до полудня.

* * *

Ветер не переменился. Вот только все оказалось не совсем так, как представлял Тим.
Как и все накхи, с морем он был знаком только понаслышке и до того, как попасть на борт «Клио», видел его лишь однажды. Степняки не любили забредать лишний раз на побережье – по негласному уговору, тамошние земли в давние времена были выделены колонистам из заморских стран под виноградники и поселения. Это было взаимовыгодно: через них накхи вели торговлю со всем миром – имперский аристократ считается посмешищем, если у него нет чистокровного эгонского скакуна. Существовал и еще один источник дохода, особый: все колонии выплачивали степнякам немалые деньги. Они называли это платой за охрану караванных троп и защиту степных просторов от разбойников. Хотя накхи считали, что занимаются совсем не этим, и называли все эти выплаты гораздо короче – всего лишь одним словом: «дань». Насчет разбойников и вовсе смешно – они обитают лишь на побережье и свои носы не суют в земли кочевников. Впрочем, разночтение в толкованиях не мешало мирному сосуществованию – лишь бы не называли платой за пользование дочерьми степи, а все остальное накхи стерпят. Пусть неженки с побережья потешат свою мелкую гордость.
Степной народ умеет держать слово: получая дань вовремя, кочевники не занимались грабежом колоний. Те, кто не желал выплачивать денег за «охрану караванных троп», заканчивали обычно скверно. На побережье Эгоны было целых два города, в свое время отказавшихся от сомнительных услуг кочевников. Правители первого пошли на это просто из-за глупости, во втором понадеялись на очень серьезные укрепления и тактически выгодное расположение на высоком мысе. Первый город войско степняков сожгло дотла, затем пепелище распахали, засеяли злейшим сорняком-корчаком и полили местами крепким раствором сулемы – ртутной отравой. Мастеровых людей угнали в становища – их труд и знания начали служить новым хозяевам. Остальных продали в колонии, где практиковалось рабство. Второй город постигла аналогичная неприятность – и стены не помогли. Эти походы оказались столь прибыльными, что многие вожди начали вести настоящую пропаганду, уговаривая совершить подобное со всеми колониями. Но их быстро остудили: нельзя заготавливать изюм, вырубая виноградники. Первый сбор действительно может оказаться рекордным, зато потом не получишь уже ничего.
Вот так и получилось, что степняки не приближались к берегам без лишней надобности и с морем знакомы не были. И Тим подсознательно считал, что все берега аналогичны – как те, что он видел возле Тувиса. Широкие пляжи, ласковый прибой, мелководье, удобное для маневров как лодок, так и неказистых плотиков.
Берег Атайского Рога оказался вовсе не таким.
Никакого пляжа вообще не просматривалось – издалека казалось, что волны разбиваются о вертикальную скалу. Это ландшафтное явление не слишком способствовало удачному причаливанию и заставило Тима неприятно озадачиться. Но мало того: до негостеприимного берега не так-то просто было добраться. Куда ни кинь взгляд, везде торчат злые скалы или коварно выглядывают из волн спрятавшиеся камни. Они повсюду – провести через этот хаос плотик будет непросто. Будь у Тима вельбот с командой опытных гребцов – провели бы наверняка. Но на столь неказистом, отвратительно управляемом плавсредстве…
Когда до ушей донесся злобный рокот разбивающихся волн, Тим понял: пора что-то решать. Кое-как размявшись – на раскачивающемся маленьком плотике это было трудно сделать, – он начал готовиться к худшему – крушению. Скинул всю лишнюю одежду, оставшись в шерстяных штанах и безрукавке из вытертого лисьего меха. Холщовую рубаху обернул вокруг пояса, крепко связав рукава узлом. Перед этим завернул в нее «комплект для выживания», который поможет не околеть после высадки, – огниво с кусочками трута, запечатанные в обмазанную китовым жиром деревянную солонку, и плотно свернутую карту. Прихватил также кошелек со скромной медью и свернутой рыболовной снастью – лесками из конского волоса и крючками. В плавании он пару раз пытался ловить рыбу, используя в качестве наживки кусочки огарков китовой плоти, но безуспешно. Может, на берегу ему повезет больше?
В бочонке, прежде используемом в качестве кладовой, он разместил запасы посолиднее – если плотик разобьет о скалы, возможно, ему удастся добраться до берега, удерживаясь за него. Вода очень холодная, но Тим не слабак – Тим протянет несколько минут без проблем.
В этот бочонок уложил моток веревки, топорик, матросский нож, второе огниво и кувшинчик с трутом, свернутый кусок парусины, парусиновый пакет с комками застывшего китового жира, второй пакет с прожаренными кусками отходов вытопки жира, мешочки с солью и сухофруктами, точильный камень. Последние сухари трогать не стал: их он сейчас слопает, густо обмазав жиром: почему-то не хотелось попасть в воду с пустым желудком. Остаток места заняли одежда и запасные ботинки с войлочным верхом.
Крепко забил тугую крышку, промазал щели все тем же китовым жиром. Обвязал бочонок куском гарпунного линя. За спину повесил меч. Немного подумав, оставил в покое лук: он отыскал свое оружие в капитанской каюте, вот только ни стрел, ни тетивы не обнаружил. Так что необязательно над ним трястись: сейчас это просто бесполезная конструкция из дерева и роговых пластин, скрепленных сухожилиями. Тим и без того нагружен под завязку – не стоит это усугублять.
Все, к экстренной эвакуации он готов.
Присев перед мачтой, заставил тяжестью своего тела хоть немного выровняться плотик. Поднес ко рту первый сухарь, густо намазанный жиром, откусил. Морская болезнь почему-то испарилась бесследно – Тим жевал опротивевшую пищу бесстрастно, челюсти двигались, будто у механической куклы. Немигающий взгляд устремлен на приближающийся берег: сейчас для него не существовало ничего другого. Он уже прекрасно видел, что первое впечатление было ошибочным. Волны разбивались не о скалы, а о мелководье. Уже далее, перед настоящей скальной стеной, тянулась узкая полоска каменистого пляжа. Вот на него-то Тим и высадится.
Если сумеет преодолеть полосу прибоя и острые зубцы рифов.

* * *

Плотик налетел на скалу, когда до берега уже можно было без напряжения добить из лука.
Тим провел его через все рифы, хотя сам считал, что это невозможно. Он издалека углядел среди камней подобие прохода – участок, где смертельных преград было поменьше. Легче в бурю перейти пропасть по натянутому канату, держа при этом над головой наковальню, чем провести поврежденный плот через этот кошмар, используя лишь потрепанный маленький парус на перекосившейся мачте и трокель китобоя в качестве весла. Но Тим это сделал: все – до самого берега впереди чистое море.
И в этот триумфальный миг волна безжалостно опустила плотик на скрытую под водой скалу, установленную Судьбой специально для обламывания таких вот упрямцев.
Мачта с треском вылетела из гнезда, рухнула на Тима, накрыв его обвисшим парусом. Под ногами разъехались доски палубы, удар новой волны вогнал Тима в эту щель, нога крепко застряла в переплетении изломанных деревяшек. На какой-то миг он запаниковал, но лишь на миг. Поборов первый порыв, не стал пытаться вытаскивать ногу с силой. Нехорошо получится, если он обдерет мясо до костей о занозистую древесину и торчащие гвозди. Ухватившись за бортик, присел, успел набрать в легкие воздуха, прежде чем очередная волна перевернула плотик.
Вода на миг обожгла, а застрявшую ногу едва не переломило в колене. Не держись Тим за бортик, наверное, вообще бы оторвало. Почувствовав, что в капкане, сжимающем голень, вроде бы стало свободнее, попытался выбраться. И в этот момент плотик опять ударило о скалу. На этот раз еще серьезнее – его, похоже, разнесло в щепки.
Освободившийся Тим, изо всех сил стараясь не хапнуть воды вместо воздуха, пытался понять, где он вообще находится. Перед глазами пенится вода – где здесь верх, не понять. Волны у скалы бились столь яростно, что, очевидно, утащили плотик и застрявшего в нем человека на глубину.
Это плохо.
У Тима уже перед глазами начало темнеть, когда очередная волна вытянула его на поверхность. И все это лишь для того, чтобы в тот же миг накрыть водным валом: он даже солнышком не успел полюбоваться. Пытаться бороться с силой стихии было бесполезно – его завертело, будто соринку в водовороте. Сейчас или разобьет о скалу, или утопит в полосе прибоя, в каком-то шаге от спасения.
Тима ударило грудью о дно. К счастью, не сильно – волна уже потеряла свою мощь, но все же от удара из легких выбило весь воздух. Непроизвольно хватая ртом воду, он изо всех сил оттолкнулся от каменной поверхности, рванул вверх – навстречу солнечному свету, пробивавшемуся через беснующуюся толщу моря. Вынесся на поверхность резко, будто пробка из бутылки с игристым вином. Наверное, даже над морской поверхностью взмыл. Втянул в себя с хрипом огромную порцию воздуха.
Вовремя: новая волна вновь попыталась его утопить. Не тут-то было – он уже ученый. Не стал сопротивляться напору – это бессмысленно. Просто постарался не потерять ориентацию. Как только вода растеряла свою силу, уверенно рванулся вверх. Тим вырос в степи, вдали от моря. Но в Эгоне хватало широких рек и глубоких озер – плавать он умел неплохо. И это умение сейчас спасало ему жизнь.
Очередная волна вообще обошлась с ним почти ласково – Тим мгновенно вырвался наверх, но тем не менее при этом успел зацепить ногой дно. Море теряет силу на мелководье! Да он же уже возле берега, наверное!
Так и оказалось. Волны, не сумев удержать свою добычу, пропустили настойчивого парня к суше. Пошатываясь и оступаясь на валунах, он по шею в воде брел к каменному пляжу. Накатывающиеся валы сбивали его с ног, а отходящие потоки норовили утащить назад, в море. Не на того напали – приседая, Тим хватался за камни на дне, пережидал опасный момент и продолжал брести вперед.
Воды стало по пояс – у волн уже не всегда хватало силы сбивать с ног. Затем воды сделалось по колено. Затем он ступил на обнажившееся дно – россыпь серых галек и валунов. Камни были мокрые, на них сверкала пена – сюда доставал прибой. Чувствуя за спиной нарастающий рокот разбивающейся волны, Тим напряг последние силы, рванул вперед, шатаясь, будто пьяный, добрался до сухого берега, рухнул на камни лицом вниз, замер.
Холодное море выжало его, как тряпку. Ныли многочисленные ссадины и ушибы, болью отдавался каждый вздох истерзанных легких. Силы покинули Тима – даже моргнуть было столь же трудно, как поднять на плечах упитанного бычка. Мозг обволакивала пелена забвения – голова тоже отказывалась работать. Что-то не так… Проклятье – он ведь замерз. Гипотермия. Если он сейчас сдастся, то провалится в вечный сон. На этих холодных камнях ему не согреться.
Тим так и не понял, откуда взялись силы на эти мысли, а уж откуда они взялись на последующие действия, даже не хотел понимать. Тело, ставшее неподъемным, слушалось плохо, но ему все же удалось присесть. Промороженные суставы скрипели при каждом движении, и справиться с одеждой оказалось непросто. Но все же справился – вскоре он остался голым. Теперь придется ползти дальше – ему надо найти место потеплее. Камни, даже нагретые солнечными лучами, оставались холодными. И это несмотря на полдень.
Уже под скалой, подпирающей полосу пляжа, он нашел то, что искал. Маленькая проплешина среди валунов – зернистый серый песок. Наверное, его нанесло в этот карман ветром. Песок – не камень: песок умеет нагреваться быстро.
Отогреваясь на теплой поверхности, Тим улыбнулся. Последний раз он улыбался в тот день, когда покинул ледяной ад на своем плотике. Впереди его ждала неизвестность, но позади оставалась страшная определенность, так что повод улыбнуться был.
В тот раз он победил лед. В этот раз – море. Чем не повод для улыбки?

* * *

Накхи, как и элляне, называли этот мир Нимаилисом. Имперцы выражались покороче – Нимай (эти примитивные людишки любили все упрощать). Лесной народ, покинувший потерявшую свои леса Эгону еще до появления кочевников, придумал самое длинное название: Намайилееллен (в их языке вообще короткие слова не ценились). Все, кроме экипажа установки, называли мир Тима почти одинаково (экипаж установки считал, что это Земля будущего, – правда, мнение это было неоднозначным).
Нимаилис – старый мир, изуродованный Древними. Но до солнца их воинственные лапы не добрались – светило оно по-прежнему хорошо, даже в этих южных широтах. Лишь ближе к экватору его лучи терялись в пыльном кольце, оставшемся на месте орбиты огромной луны, не пережившей войну. Но здесь ничто не преграждало их путь к каменному пляжу на берегу Атайского Рога. И согревали они достойно – Тим быстро справился с позорной слабостью переохлажденного организма. Встряска, конечно, бесследно не прошла, но он уже не был тем почти парализованным умирающим телом, которое с час назад вырвалось из бурунов прибоя.
На теплом песочке валяться было приятно, но пора бы и честь знать – когда скроется солнце, песочек вмиг станет холодным и возникнут некоторые проблемы. Присев, Тим первым делом занялся обследованием организма – надо было оценить заработанные повреждения. На руках обнаружились ссадины, на груди наливался синяк. Правая нога при крушении плотика пострадала сильнее всего – что-то распороло голень. Рана небольшая и, как ни странно, почти не кровоточила – кожа вокруг осталась чистая. Видимо, холод сжал сосуды. Ну что ж, выходит, даже ледяная вода может совершать полезные дела: Тиму даже не придется хлопотать над раной. Крови нет, на вид чистая – сама затянется.
Тим живучий: на нем все как на собаке зарастает. В детстве, правда, переболел всем, чем только можно переболеть, но без фатальных последствий. Зато теперь, в пору взросления, о болячках вообще позабыл – ничто к нему больше не приставало. А вот все его сестры и братья умерли в младенческом возрасте…
Закончив осмотр тела, Тим поднялся, пошел назад, к морю. Там, на краю линии, до которой докатывались волны, собрал одежду. Валяясь кучкой на холодных камнях, она, разумеется, не высохла. Не страшно – на ветерке да под теплыми солнечными лучами высохнет быстро.
Воткнув меж валунов несколько палок (разной древесины по берегу валялось немало), Тим развесил на них все тряпки и ботинки. Пара часов – и он будет в сухой одежде. А пока что можно и голым побродить: зрителей здесь нет. Прохладно, конечно, но не смертельно – вытерпит. Капитанскую карту осторожно расстелил на огромном валуне, обложил камешками, чтобы не унесло ветром. Чернила поплыли, но прочитать при желании можно многое.
Теперь надо попробовать найти обломки плота – возможно, ему удастся обзавестись чем-то полезным. Атайский Рог – это южный мыс густонаселенного имперского материка, вот только с населением в этом месте туговато. Тиму не на кого рассчитывать – он здесь один. Селений нет, дорог нет, даже корабли не подходят к этим берегам: им нечего делать возле одной из самых страшных язв, оставленных Древними. У Тима есть отличный эгонский меч – изогнутый клинок длиной чуть побольше руки, из отличной оламекской стали. Кое-какая одежда, огниво, рыболовные крючки и волосяная леска. Это не столь уж много, чтобы чувствовать себя обеспеченным.
Когда-то Егор рассказывал Тиму длинную историю про человека, который попал на необитаемый остров и прожил на нем много лет. В этой истории смущало одно: в первый же день главный герой истории стал обладателем сокровищ разбитого корабля. Там нашлось все, что помогло ему справиться с природой и людоедами, периодически устраивавшими на острове свои жуткие пикники. Но и это еще не все – через несколько лет ему достался еще один корабль.
Тим, слушая историю очень внимательно, многого в действиях героя не понял. Тот, к примеру, титаническими усилиями изготавливал доски вручную из бревен, хотя мог без проблем набрать их на тех кораблях. Выдрать, к примеру, из палубного настила. Или эпизод с попыткой построить лодку – соорудить ее удалось, но вот спустить на воду не получилось. Зачем начал работу, не подумав, как будет ее завершать? Егора подобные замечания Тима иногда ставили в тупик. В конце концов он заявил, что эту историю надо воспринимать как сказку, не придираясь к мелким несообразностям. Или смириться с тем, что герой – обычный человек, имеющий право на ошибки.
Но все же Тиму было безумно интересно узнать – что стало бы с героем, не будь у него подарков в виде тех кораблей? Выжил бы он? Сумел бы наладить быт? Остался бы человеком или одичал?
Похоже, Тиму представился шанс узнать все это на своей шкуре…
Южное море оказалось жадным – оно не отдало суше обломков плотика. Кое-что Тим обнаружил, но этого оказалось слишком мало, чтобы почувствовать себя обеспеченным «робинзоном». Один бочонок – к сожалению, из тех, что были поплавками, а не кладовкой, – трокель на длинном древке, истрепанный кусок парусины, прежде бывший палаткой, войлочный ботинок с многослойной кожаной подошвой, пара досок и мачта со спутанными в затейливый узел кусками гарпунного линя.
Все находки Тим стаскивал к той самой песчаной проплешине, спасшей его от холода. Здесь от ветра можно было укрыться за огромным валуном – хорошее местечко для временного пристанища.
Расхаживая по побережью в поисках обломков плотика, Тим не забывал изучать окрестности, надеясь найти что-нибудь съестное, и подбирал куски дерева, пригодные для костра. Южное течение, омывавшее этот берег, не слишком щедро – деревья на Южном материке не росли. Непонятно, откуда вообще сюда занесло эти обломки. Видимо, местному сырью для костра пришлось немало попутешествовать.
Кроме жалких останков своего имущества и плотика, Тим не обнаружил ни малейших следов человека. Наверное, здесь никого не было со времен древней войны, едва не уничтожившей мир. Плохой признак – раз никто сюда не заглядывает, значит, никому здесь ничего не надо. Здесь нет лежбищ морских животных с ценным мехом и жиром, сюда не заходят косяки деликатесной рыбы на нерест. Узкая полоска безжизненного побережья, а за ним…
Впрочем, о том, что простирается за ним, лучше не думать: не хватало еще оттуда беду накликать.
Изучая выброшенную волнами морскую траву, Тим находил в ней запутавшиеся куски панцирей ракообразных, плоские створки ракушек, рыбью чешую, какие-то осклизлые образования – возможно, останки медуз или их родни. В этом море должна быть пища, вот только как ее прибрать к рукам? При таких волнах не может быть и речи о попытке что-либо раздобыть.
Решив отложить вопрос с пропитанием до завтра, Тим до темноты провозился с обустройством лагеря. Из парусины сделал наклонный навес, защищающий от ветра и дождя и заодно отражающий тепло костра. Натаскал кучу древесины, развел огонь. Дыма было много – дрова в основном сыроватые, но и тепла хватало. Ночью Тим не замерзнет – это главное.
Спать улегся в груде высохших водорослей – разумеется, не снимая одежды. Солнце здесь днем греет отлично, вот только не стоит забывать, что он находится на южной оконечности Атайского Рога. А здесь и посреди лета снежок выпасть может.

* * *

В становище Тим обычно просыпался от криков петухов. Здесь их не было, но урчащий желудок оказался неплохим заменителем – попробуй только не встань. Костер прогорел, холодная сырость пробирала до костей. Докопавшись в золе до тлеющих углей, Тим настругал мечом тонких щепок, разжег огонь, отогрелся. Лишь затем высунул нос из своего убежища, оценивая обстановку.
Как он и предполагал, наступило время отлива. Но, увы, волнение не улеглось – нечего было и думать о том, чтобы пошарить по мелководью в поисках даров моря. Значит, придется поработать ногами – надо найти местечко получше.
Тим побрел на север. Рано или поздно ему придется отправиться туда, в сторону цивилизованных земель, так что пора начинать разведывать путь. Поначалу ему не везло на приятное разнообразие: он преодолел не менее трех миль, но не нашел ничего – все тот же скалистый обрыв, полоска безжизненного пляжа под ним и волны, ревущие среди скал.
Неприятное место.
Зато удалось найти кое-что из имущества: дощечку от разбитой бочки и приличный кусок парусины – похоже, раньше он устилал днище плотика.
Ему пришлось пройти еще примерно столько же, прежде чем ландшафт начал изменяться. Сперва Тим заметил, что полоска пляжа заметно сузилась, а дальше истончается еще значительнее. Затем путь ему стали преграждать каменные завалы, и скорость продвижения сильно упала. Местами он пробирался по самому краешку суши – ботинки обдавало брызгами. Во время прилива пройти здесь будет непросто. Когда пляж и вовсе пропал, ему пришлось карабкаться по осыпям и скалам, в надежде обогнуть преграду поверху.
Оказавшись наверху, Тим в первый миг замер от потрясения: никогда до этого ему не приходилось видеть ничего подобного. Слышать слышал, но вот увидеть…
Древние, воюя меж собой, не мелочились. Уничтожить остров для них было так же просто, как Тиму высморкаться. Континент изуродовать – тоже не проблема. Да что там континент – они даже луну в небе сумели в пыль стереть, и теперь у Нимаилиса осталось два искалеченных спутника вместо трех нормальных.
За кромкой берегового обрыва обнаружился один из шрамов давней войны. Исполинская воронка диаметром в морскую милю, если не больше, вгрызлась глубоко в низкое плоскогорье. Море чуть дальше пробило себе дорогу, превратив это увечье в мелководный залив, усеянный обломками. На другом его берегу виднелись какие-то подозрительно правильные скалы – наверняка остатки древних грандиозных сооружений. Чудо, что там вообще что-то смогло уцелеть: страшно представить мощь оружия, способного сотворить подобное. Если предположить, что это был термоядерный взрыв… Нет, бред – таким взрывом Нимаилис бы с орбиты сорвало, наверное. Это было что-то другое – оружие колоссальной мощи, секрет которого сгинул вместе с создателями.
Тим недолго любовался наследием войны Древних и не стал забивать себе голову лишними размышлениями. Он нашел, что искал: прилив еще не начался, а мелководный залив хорошо защищен от морских волн. Здесь наверняка найдется чем поживиться.
Спуститься вниз оказалось делом непростым – стенки воронки почти вертикальные, и тропинок не наблюдается. С большим трудом нашел какое-то подобие безопасного спуска и, ухитрившись ни разу не навернуться, добрался до берега.
Залив оказался совсем не похожим на море: мелкий, с прозрачной водой – лишь легкая рябь нарушает ее спокойствие. Еще сверху, спускаясь, Тим мог разглядеть каждый камешек на дне. Косяков рыбы он при этом не заметил, но это его не смутило: не может быть, чтобы в такой чистейшей воде не нашлось чего-нибудь съестного.
Раздевшись, он сложил одежду на плоском камне, побрел в сторону воды. Дно залива, обнажившееся в прилив, было неровным и мокрым – ноги скользили по влажным водорослям, постоянно приходилось огибать глубокие лужи. В одной из них Тим засек нечто интересное – ловкое ракообразное, шныряющее со скоростью рыбы. Из снастей у него были только руки, и ему пришлось нелегко – обитатель лужи был шустр, как муха. Но Тим не сдавался и, потратив несколько минут, обзавелся первой добычей – здоровенной креветкой длиной почти в ладонь. Под хвостом у нее бугрилась икра. Очевидно, у этих ракообразных пора нереста, вот и лезут на тихое мелководье.
Целенаправленно исследуя лужи, Тим поймал еще четыре креветки. Добравшись до самой большой в округе лужи, достойной называться мелким озерцом, увидел, что креветок здесь десятки. Но как их поймать? Шустрых членистоногих не загонишь в тупик – простора для маневров слишком много. Размышляя над этой проблемой, он заметил на дне нечто подозрительное: плоская ракушка явно сдвинулась с места. Здесь хватало белесых створок от моллюсков, но эти останки обязаны вести себя смирно.
Тим забрался в воду почти по пояс, нагнулся, намереваясь ухватить странную ракушку. Но не успел даже дотронуться до нее – та прыгнула, будто лягушка, в один миг отлетев на пару шагов. Тут уж даже степняк поймет, что с этой прыткой раковиной не все чисто. Тим, не обращая внимания на холод, загнал прыгучего моллюска в удобный тупичок, где смог прижать ногой ко дну. В таком положении добыча не могла больше стремительным хлопком закрывать свои сворки, и ускользнуть у нее не получилось.
Имперские аристократы обожали есть устриц – раз они такое ели, то и Тим слопает. Возможно, это и не совсем устрица, но сейчас не до тонкостей биологической терминологии.
В другой луже Тим поймал морскую звезду. Это странное создание выглядело крайне неаппетитно, и он не решился отправить его в лужицу, где складировал добычу. Да и без звезды улов неплохой – часа за два нахватал пару десятков креветок и три «прыгучие» ракушки. Помимо этого, уже под конец, он догадался начать переворачивать камни – и поймал под ними парочку разъяренных крабов приличного размера: панцирь с трудом охватывался ладонью. Он бы и дальше продолжал ловлю – до темноты вернуться успеет, – но начинающийся прилив быстро затапливал его «охотничьи угодья».
Завернув улов в найденный до этого кусок парусины Тим, перед тем как уйти, забрался на узкую длинную скалу, будто низким причалом вдающуюся далеко в залив. Глубины под ней были приличные – всадник, стоя на лошади, не дотянется до поверхности рукой. Присев у воды, Тим долго наблюдал за жизнью морских обитателей. Его терпение было вознаграждено: помимо многочисленных креветок он заметил добычу посерьезнее. У дна скользили смешные плоские создания, другие серебристые рыбины, вполне нормальные на вид, часто проскакивали во всех слоях воды. Размеры радовали: некоторые экземпляры длиной с ногу взрослого мужчины. Хотя такие гиганты показывались изредка – в основном здесь суетилась мелочь, не дотягивающая и до трех ладоней по длине. Крабов на дне шныряла целая армия – иногда в поле зрения Тима их одновременно было около десятка. Они даже под камни не прятались – ходили с предельно наглым видом, явно ничего не опасаясь. Возможно, в заливе у них нет врагов, а может, просто из врожденной глупости ведут себя столь беспечно.
Тим сильно пожалел, что оставил свое имущество в месте высадки. Конечно, бродить налегке удобнее, вот только причин покидать этот благодатный залив нет: здесь он сможет обеспечить себя едой, да и укрыться от ветра будет проще.
Назад пришлось топать в спешке: начавшийся прилив стремительно надвигался на местное узенькое побережье. Пробираться по скалам Тиму не хотелось – вот и пришлось поднажать. Местами приходилось разуваться, уберегая обувь от воды: она здесь уже докатывалась до скальной стены. Лишь удалившись от язвы древней войны, смог сбавить темп: дальше экстрима не предвидится.
Углей в костре не осталось, так что Тиму пришлось вновь браться за огниво, расходуя драгоценные запасы трута. Дров сегодня экономить не стал: завтра он покинет это место, так что можно развести огонь посерьезнее. Добычу испек в раскаленной золе. Крабы и моллюски оказались восхитительными, особенно моллюски. Теперь он начал понимать имперскую аристократию. Креветки подкачали – специфически горчили, да и сильно подгорали. Но Тим проголодался настолько, что готов был навоз из-под коровы лопатой в рот кидать, и такие мелочи его уже не огорчали.
Молодой, растущий организм требовал калорий – ужин его не устроил, хотелось еще. Плохо: придется опять ложиться на голодный желудок и просыпаться под его недовольное урчание.
Трапезу Тим запил вкусной водой. Здесь не было родников, но он, наколов еще поутру льда от выброшенной на берег льдины, насыпал его в бочонок и оставил на целый день. Весь не растаял, но и того, что получилось, хватило утолить жажду. Моря Нимаилиса не слишком соленые, но все же неприятно пить эту бурду день за днем на протяжении недели.
Завтра Тим переберется к заливу, немного отъестся на дарах моря – и продолжит путь: ему нужно продвигаться на север, к обитаемым землям.

Глава 2

Сеул, Дербитто и Пулио попали в Тарибель не просто так, а по делам службы. Столичная управа наделила их не по рангам огромными полномочиями: в этой провинции они подчинялись лишь наместнику. Никто, кроме него, не имел права им приказывать, зато все были обязаны оказывать содействие в их деятельности. Не всегда это содействие получалось своевременным и значимым – провинциалы столичных гостей недолюбливали. Но жаловаться было грешно: десятник Викис, помогая дознавателям, потерял самое ценное – жизнь, а вечно всем недовольный префект выделил далеко не худших своих людей для этого дела.
Сегодня Сеул, Дербитто и Пулио пили. Пили они также вчера. И позавчера тоже. Пили мрачно – не для развлечения души, а потому что не пить было нельзя. Наместник приказал им отдыхать, и они отдыхали. Не стоит думать, что отдых и пьянка – для них равнозначные понятия. Просто так получилось. Для начала они уселись помянуть десятника Викиса, младшего столичного стражника Зириса и нюхача Бигля, погибших от рук бандитов. Сливовая наливка изумительно пошла под нурийское жаркое, и павшие были помянуты достойно.
Затем пили уже просто так, без серьезной причины. Если, конечно, не считать серьезной причиной надежду избавиться от тягостных воспоминаний. Все они побывали на волосок от смерти – это достаточно неприятно и заслуживает попытки залить мрачные мысли вином. Кроме того, безумно жаль было Бигля – старичок уже практически на пенсии был, и тут на тебе… Пулио и Сеул с первых дней работы его знали, да и Дербитто, как не последний стражник, сталкивался с ним нередко. Безобидный, чуть суетливый дедушка, прекрасно знавший свое дело и хранивший в голове огромный архив, немногим уступающий управскому. Особенно неприятно, что главари убийц до сих пор не наказаны – наместник отложил дальнейшие поиски на потом. У него, конечно, были для этого веские основания, но все равно очень неприятно.
Вот как тут не пить?
На второй день, решив, что с поминками пора завязывать, Пулио громогласно намекнул о наличии в Тионе двух приличных борделей, а также здесь имелось немало блудливых мещанок и даже аристократок, охотно присоединившихся бы к празднику тройки столичных гостей. Последние, в отличие от обитательниц борделей, могли обойтись недешево, но команда дознавателей не бедствовала, да и наместник подкинул кругленькую сумму «на отдых». Так что все располагало к знакомству с местными дамами. Но Сеул и Дербитто посмотрели на младшего товарища столь красноречиво, что больше он про это не заикался.
К вечеру третьего дня их нашел нуриец Одон.
Он выбрал для этого не лучший момент. Троица, решив, что с крепкими напитками нужно завязывать, перешла на пиво. Увы, сделали они это уже после того, как прикончили бутыль виноградной водки под все то же жаркое и голубей, начиненных овощами. Смешивать напитки в организме можно, но лишь строго следуя правилу «от слабого – к сильному». В итоге банальное пиво довело мужчин до жалкого состояния. Дербитто подремывал, временами всхрапывая и клюя носом в остатки недоеденного голубя, Пулио, попытавшись сплясать без музыки, поссорился с насмехавшимися над его потугами завсегдатаями, в ходе потасовки заработал великолепный синяк и смотрел на мир теперь только левым глазом. Сеул, поставив перед собой жбан пива, немигающим взглядом изучал глубины этого хмельного водоема и даже глазом не моргнул, когда рядом с ним присел молодой нуриец.
Одон не из тех людей, которые любят церемониться, и начал без приветствия:
– Вас сейчас безрукий младенец может передушить. Мне жаль на вас смотреть, и я не пойму, почему вы еще живы. В Тарибели есть много опасных людей, желающих вашей смерти. Не понимаю, почему они медлят?!
Сеул, не отрываясь от созерцания содержимого кружки, меланхолично пояснил:
– Час назад Пулио попытался сплясать, но споткнулся о табурет и упал. Некоторые посетители сочли, что это смешно, и этого не скрывали. Пулио вступил с ними в неравный бой, но тут… Видишь, у дверей за парой столов несколько серьезных мужчин сидят? Третий день там сидят – ничего не пьют и не кушают. Один уходит, на его место другой с улицы заходит. Вот они тогда дружно поднялись и так навешали всем, кто лупил Пулио, что городские лекари на неделю вперед теперь работой обеспечены.
– Это ваша охрана?
– Охрана? Наша? Нет, у нас осталось лишь двое стражников, прихваченных из столицы, и они отдыхают в своей комнате… с бочонком пивка. Думаю, господин префект решил, что защита нашим телам не помешает… Вот и сидим мы, как члены Императорского Совета: со своей охраной.
– Эддихот – тупица, но даже он понимает, что вы ведете себя безрассудно. Вам надо прекратить это.
– А зачем? Мы имеем право на отдых… Эй! Пулио! Мы имеем право отдохнуть, после того как разгромили эту шайку в приюте?!
Пулио, пластом валявшийся на лавке, выказывая согласие со словами Сеула, приоткрыл непострадавший глаз и громко испортил воздух.
– Вот видишь – даже Пулио согласен. А это много значит. – Сеул, все так же не отрываясь от созерцания поверхности жидкости, воздел палец к потолку: – Пулио, шалопай эдакий, вечно со всеми не согласен. Но если уж согласился, то, значит, так оно и есть!
Одон, презрительно сплюнув на пол, прошипел:
– Пока вы тут жрете, моя Ригидис остается в лапах этих отбросов! Я зря защитил тогда ваши жизни – вы бы хоть погибли как мужчины! Не спасут вас люди префекта: перережут вам всем глотки! Вы связались со своей смертью – начинайте поминать сами себя!
Нуриец, вскочив, еще раз плюнул на пол и, не обращая внимания на напрягшихся «посетителей», занимавших два стола возле выхода, выскочил из трактира с такой прытью, что едва не разнес двери. Пулио, очнувшийся от грохота, громко и четко сообщил на весь зал:
– Друзья, я, похоже, сейчас наложу в штаны.
Сеул и Дербитто отнеслись к его заявлению с сочувствием и, приняв во внимание беспомощное положение товарища, решили ему помочь. Сами едва держась на ногах, они подхватили Пулио под руки и поволокли в угловую дверь. Через нее можно было попасть во множество мест: во внутренний двор, в комнаты наверху, в переулок, по другую сторону которого стояла их гостиница, и, разумеется, в сортир тоже можно было попасть этим путем. Дербитто, едва не заваливаясь на каждом шаге, временами издавал какие-то мычащие звуки, Сеул был подозрительно тих и передвигался семенящими шажками, ноги Пулио все время норовили завязаться узлом, а из уголка его рта потянулась ниточка слюны.
Посетители трактира, с интересом наблюдая за их маневрами, начали биться об заклад, что вся троица завалится прямо в нужнике. Некоторые – из тех, кто сидел у дверей, – потянулись вслед за пьяными гостями из Столицы: видимо, хотели насладиться зрелищем их позорной немощи.
Сыщики были жалки, потасканы непрерывным пьянством и выглядели плохо. Если ночью возле проклятого погоста для казненных некромантов их встретила бы беременная молодуха, страдающая заиканием, то ничуть бы не испугалась. Более безобидную троицу мужчин трудно было вообразить.

* * *

Одон, выскочив из духоты трактира, рванул на шее застежку воротника, зашагал, не разбирая дороги. Ему не хватало воздуха – мужчину душила бессильная ярость. Впервые столкнувшись со столичными сыщиками, он был потрясен их грамотными методами работы, умом, оперативностью и полным презрением к любым местным авторитетам. Эти люди не притворялись – они были теми, кем казались. Никаких дешевых выкрутасов, все реально. Десятники стражи префекта у них на побегушках работали, а полусотники стучали в дверь и на пороге униженно просили разрешения войти. Канцелярских писарей Сеул легко выгнал из кабинета парой слов, прибрав помещение для своих нужд.
Молодого нурийца это впечатлило. Ему показалось, что этим господам подвластно все и с ними у него будет реальный шанс отыскать свою невесту или хотя бы за нее отомстить. Он признал их авторитет и готов был подчиняться.
Увы, не все им подвластно… не все… Приказ наместника в один миг превратил их из смертоносной группы, способной раскрыть самый хитроумный заговор и сразу покарать преступников, в кучку жалких пьяниц. Ему до сих пор в это не верилось, но ведь он видел это своими глазами! Будто хребты у них повынимали, превратив в слизняков. И как он мог подумать, что они способны разыскать его Ригидис?! Да они завязок на своих штанах найти неспособны!
Чуть придя в себя, Одон огляделся и понял, что идет туда, куда ему идти незачем. Скорректировав курс, покинул оживленную улицу, свернув в узкий переулок. Здесь он не переставал плеваться и невнятно проклинать пьяных сыщиков, но при этом уже не забывал об осторожности – поглядывал вверх. В таких тихих местечках хозяева не опасаются надзора стражей и частенько выливают нечистоты из окон. Если прозеваешь это дело – серьезно запачкаешь костюм.
Уже на выходе из переулка за спиной послышались быстрые шаги, и незнакомый голос скороговоркой поинтересовался:
– Уважаемый господин, вы случайно не знаете, есть ли поблизости хороший плотник?
Одон, не сводя внимательного взгляда с окон над головой, даже оборачиваться не стал для ответа идиоту:
– Ты, должно быть, кретин? Откуда в Тионе хорошие плотники? Те, что есть, втроем кривого табурета сбить не сумеют. Этим имперским пьяницам молотком по гвоздю никогда не попасть. Они даже когда друг друга имеют, никогда с первого раза не попадают. И вообще ты мимо вывески гробовщика только что прошел, вот к нему и шагай – он тебе точно поможет… по деревянной части…
На последних словах Одон заработал под колено столь сильный удар, что, мгновенно перестав унижать местных плотников, плюхнулся на пятую точку, больно ушибив копчик о загаженную деревянную мостовую. Нурийца трудно застать врасплох, но здесь, практически в центре столицы провинции, средь бела дня… Он думал, что хоть немного расслабиться можно.
Зря думал.
Одон не растерялся – нурийцы в таких случаях не теряются. Завалившись на спину, он выбросил руки вверх, справедливо надеясь, что ему удастся ухватить наглеца за лодыжки, после чего он его попросту в узел завяжет, а потом вытрет паршивцем все дерьмо в переулке – здесь ведь давненько не убирали.
Увы, реализовать свой план Одон не успел: еще один ублюдок, шагнув из ниши между домами, врезал валяющемуся нурийцу ногой в пах. Боль оглушила, заставила свернуться в воющий клубок. Грубые лапы подняли беспомощное тело, сноровисто накинули веревки с затягивающимися петлями, засунули в рот что-то огромное и вонючее, обыскали, забрали два ножа и кошелек, затащили в какое-то очень тесное и неприятное место… Затем мгновенно потемнело.
Начав приходить в себя, Одон по раскачиванию своего узилища и некоторым картинам, замеченным, несмотря на болевой шок, понял, что его закинули в багажный ящик кареты и эта карета сейчас куда-то едет. Нуриец не был дураком и понимал, что место, куда его везут, ему может не понравиться – слишком нехороший способ приглашения, да и перевозят его крайне неуважительным способом. Как и всякий сын своего народа, он не был кристально честным человеком, и грехов за ним водилось немало. Но хоть убей, Одон не понимал – за что именно с ним можно обращаться подобным образом?
Похитители знали свое дело – связали пленника умело. Имперец бы сдох, но даже ослабить подобные путы не смог бы. Однако нурийцы – не имперцы: они постоянно пребывают в готовности к самым разнообразным жизненным ситуациям, в том числе и неприятным. Едва не выламывая пальцы, дотянулся заломленными за спину руками до пояса, нащупал еле заметную выпуклость, надавил, заставив выбраться короткое косое лезвие. Осторожно, стараясь не рассечь кожу, принялся подрезать веревку. Сейчас освободится, вытащит третий нож, припрятанный за спиной, и покажет этим незаконнорожденным сынам шелудивых собак, как нурийцы тремя движениями потрошат упитанных поросят.
В этот момент карета остановилась, и грубоватый, но достаточно добродушный голос громко поинтересовался:
– Вы куда претесь?! У вас глаза повылазили?! А?!
Возница, очевидно, не нашелся что на это ответить, поэтому неизвестный счел необходимым пояснить свой вопрос:
– Весь город знает: дальше проезда нет ни для кого. Хоть ты на карете, хоть на подводе – никому нельзя. Слив там переделывают, и мостовую поверху уложат новую, каменную. Не видел разве, что камень у перекрестка был навален? А? Повылазило? Разворачивай свой гроб, да побыстрее!
Опа! Похоже, похитители нарвались на городского стражника. А Одон, к несчастью, даже крикнуть не может – вонючий кляп не дает. Оно и к лучшему – стража может не одобрить его намерения выпотрошить предварительно кастрированных похитителей. И вообще – откуда здесь, в Тионе, новая каменная мостовая? Камень для брусчатки обтесывали рабочие в мастерских семьи Одона, и он точно знал, что новых заказов давно не было. Неужто выгодный контракт перехватили городские конкуренты – имперские криворукие пьянчуги, неспособные отличить хороший камень от сухого конского яблока? И это после всех взяток, полученных городским советом! Какие плохие новости – отцу это не понравится. А если отцу что-то не нравится, виновный должен умереть. Надо будет с этим делом срочно разобраться, после того как закончит с ублюдками.
Ящик опять затрясло – карета начала разворачиваться. В этот же миг где-то над головой отрывисто хлопнула дверь – даже стекло зазвенело. Кто-то приглушенно вскрикнул, затем пару раз что-то сочно хлопнуло – Одон готов был поклясться, что это лупят тупым твердым предметом по мягкому телу. Скорее всего, человеческому.
Обескураженный происходящим, он не переставал трудиться над путами и вскоре освободил руки. Ноги развязал уже с легкостью – и только затем избавился от мерзкого кляпа. Крышка ящика не захотела открываться, хотя он прилагал для этого немалые усилия. Видимо, закрыта надежно. Плохо дело – придется подождать, когда ее откроют.
Вытащив припрятанный нож, Одон приготовился ждать. Главное, выскочить сразу, быстро – такой прыти от связанного пленника не ждут. А там видно будет: если врагов окажется много, перережет почти всем глотки, а парочку оставит для вдумчивого расчленения. Если немного, то фарш из половины. Это явно не нурийцы – не тот почерк, а имперских головорезов Одон не боялся. Достойные среди них почти не встречаются, да и на тех управу найти можно. Им удалось его застать врасплох, но больше он им подарков делать не намерен.
Карета между тем продолжала движение. Никаких подозрительных звуков больше не доносилось – обычный шум улицы и скрип плохо смазанной оси. Вероятно, проблем у похитителей не было и тот странный шум имел безобидное объяснение.
Карета подпрыгнула на крутом повороте, резко остановилась. Наверху послышалась какая-то зловещая возня – будто мешки с награбленным добром выгружают. Или трупы. Насторожившийся Одон вытер о штанину чуть вспотевшую ладонь, сжал рукоять ножа. Сейчас ящик откроют, и он начнет резать.
Но тут случилась очередная неожиданность – снаружи послышался голос. Голос был хорошо знаком, и его хозяина он здесь встретить не ожидал. Если бы сейчас с ним заговорил покойный прадед, он бы удивился гораздо меньше.
– Одон, не суетись – сейчас мы тебя вытащим из этого ящика. Если ты там уже развязался и сидишь с топором наготове, не спеши никого рубить – здесь все свои. Слышишь меня?
– Сеул?! – недоверчиво уточнил нуриец.
– А кто же еще! Не дергайся – сейчас тебя выпустят.
Загремел замок, крышка ящика распахнулась. Одон прищурился, ожидая удара солнечных лучей по неподготовленным глазам, но этого не последовало. Карета стояла в просторном сарае: уютный сумрак, запах соломы, какие-то неприятные железные предметы, свисающие со стропил.
Над ним склонился рыхловатый плешивый мужичок. Остатки коротких кучерявых волос будто кольцом овечьей шерсти окружали его блестящую лысину. С насмешкой подмигнув поросячьим глазком, незнакомец добродушно произнес:
– Выходите, герцог, – карета прибыла.
Прирезать этого шутника, что ли? Без причины, просто так – для снятия нервного напряжения.
Сарай оказался непрост. У семьи Одона таких было немало: снаружи сарай как сарай, а вот внутри ничто не соответствует наружности. Вот так и здесь – Одон еще ни разу в жизни не видел, чтобы в порядочном сарае имелась пыточная дыба, кандалы болтались на стенах, а на столе виднелась россыпь столь зловещих инструментов, что захотелось немедленно признаться во всех мыслимых и немыслимых грехах, лишь бы не узнать, для чего они предназначены. Мужичка, открывшего ящик, он тоже вспомнил. Доводилось видеть пару раз, когда тот на предвратной площади вешал людей по приговору суда. Ему и тогда он не сильно понравился, да и сейчас симпатий не прибавилось. Не будь рядом Сеула с Дербитто – точно бы прирезал: на всякий случай.
Но больше всего Одона удивили столичные сыщики – Сеул и Дербитто стояли возле кареты будто памятники воплощения трезвости. Пулио расположился рядом с кучкой серьезных ребят, заковывавших в кандалы тройку мужчин. Самое удивительное – у этого молодца больше не было синяка, и смотрел на мир он в оба глаза.
– Пулио, твой глаз уже смотрит? – Одон не сдержал изумления.
– А куда он денется, – невозмутимо ответил сыщик.
– Что все это значит?! Я только что видел вас всех троих: вы были так пропитаны вонючим бухлом, что от вашего дыхания мухи на пол сыпались! А сейчас вы выглядите так, будто ноги вашей никогда в трактире не было!
Сеул, усмехнувшись, скупо пояснил:
– Все сыщики – хорошие актеры, при необходимости могут сыграть даже женщину беременную, не то что пьяницу.
– Так вы что, решили бродячий балаган устроить для заработка – и тренировались?!
– Нет, Одон, – мы ловили рыбу на живца.
Нуриец, не сдержавшись, хлопнул себя по голове, яростно выпалил:
– Если вы мне немедленно не скажете, что это было, я здесь устрою что-нибудь плохое!
– Одон, не горячитесь, – мягко попросил Дербитто. – Господин Сеул под своими словами подразумевал способ ловли преступников на приманку – жертву. В нашем случае мы ловили людей из шайки похитителей. Им, разумеется, мы все безумно интересны – нечасто ведь у них такие потери бывают. В то же время они понимают, что мы умеем себя защищать и побеседовать с нами будет непросто. А без разговора никак – им нужно знать, что нам известно, откуда мы вообще взялись и каковы наши планы. Того, что им могли рассказать в управе, явно недостаточно. Вот и пришлось нам целых три дня пьяных дураков из себя изображать. Пьяный – легкая добыча: даже охрана рано или поздно даст маху, и кого-то из нас должны были попытаться схватить. А на этот случай у нас по округе свои люди караулили – далеко уйти не дали бы никому.
– Так они схватили меня, перепутав с вами?! – не понял Одон.
– Сомневаюсь. Видимо, они знали о вашем участии в разгроме их логова и решили, что вы – достойная добыча. Вот только они не рассчитали, что мы и за вами следили.
– Не понял! Вам же запретили продолжать это дело!
Сеул, усмехнувшись второй раз, возразил:
– Ошибаешься – нам разрешили отдохнуть, но никто при этом не запрещал нам продолжать работать. Конечно, на свой страх и риск. Возможно, наместник будет несколько недоволен, но формально мы в своем праве.
– А все эти ваши помощники откуда взялись?!
– Господин префект крайне недоволен тем, что на его территории нагло действует целая организация похитителей, и с радостью предоставляет нам любую помощь. Мы решили, что не стоит использовать помещения управы: там слишком много посторонних глаз. Будет нехорошо, если бандиты узнают о наших действиях.
– Да и в сарайчике удобнее, – отозвался Пулио. – Это тебе не в подвале управы работать, под надзором городского совета. Там, прежде чем пару иголок под ноготь загнать, придется долго ждать разрешения. А тут нам бумаг не надо, правда, Тикль?
Палач, перебирая на столе свои зловещие железяки, кивнул:
– А зачем мне бумаги? Мое дело маленькое: ноздри вырвать или прижечь что-нибудь, а с жалобами пусть столичные господа разбираются. Я вообще с такой работой грамоту почти позабыл.
Одон, кое-как призвав свои разбегающиеся мысли к порядку, обернулся к скованным похитителям, зловеще осклабился:
– А давайте я им сам сейчас яйца отрежу – без палача справлюсь. Обнаглевшие бродяги: осмелились поднять руку на человека семьи Ртчи!
Палач, недовольно поморщившись, сокрушенно вздохнул:
– Ну что вы за люди, нурийцы?! Готовы в хрустальные вазы гадить – лишь бы гостиную завонять! Яйца – это вещь тонкая: отрезать недолго, а ведь назад уже не поставишь. Нет, вы не подумайте плохого – я не имею ничего против отрезания, но зачем же так грубо обращаться со столь ценным материалом? Вот отрезал – и что дальше? Покричит да перестанет, и уже не прижмешь угрозой – дело-то сделано окончательно. А вот если осторожненько мошонку надрезать и яичко клещами сжать, да по верхушечке ногтем щелкнуть, то ведь совсем другое дело получается. Клиент орет так, что у крыс тюремных роды преждевременно начинаются, и готов к честному разговору. Понимает ведь – мы это дело можем повторить очень много раз. А можем и вовсе отрезать – это ведь покажется ему еще более болезненным. Молодой человек, боль сама по себе – ерунда, человека страшит лишь ее ожидание. А если разом отчикать все это нежное дело, то чем пугать? Да нечем уже. Так что не будем торопиться.
Одон словам профессионала внимал серьезно – не будучи глупцом, при любой возможности старался приумножить свои познания. Рассказывая нурийцу о тонкостях палаческого ремесла, Тикль ни на мгновение не прекращал подготовки к чему-то неприятному. Разложив над жаровней последние железяки, он бодренько отрапортовал:
– У меня все готово. С кого будем начинать?
Сеул пожал плечами:
– Вам виднее. Хотя для начала надо попробовать поговорить с ними без всего этого.
Повернувшись к побледневшим пленникам, дознаватель спросил:
– Кто из вас главный?
Глазки у всех троих забегали, но затем как бы сами собой взгляды парочки устремились на третьего – самого невзрачного из преступников. Низенький, неряшливый, нездорово пухлый, с лицом столь красным, что об него можно свечи зажигать.
– Вытащите кляп у этого, – приказал Сеул.
Палач быстро исполнил указание. Толстячок, сплюнув сгусток слюны, злобно прошипел:
– Я горожанин в третьем колене, меня можно пытать лишь в ратуше – и только после разрешения городского совета.
Сеул покачал головой:
– Уже нет: в такое время мы имеем право не дожидаться разрешения, если дело идет о преступлениях первой категории.
– Разве нурийца в ящик закрыть – это уже первая категория? – с деланым изумлением протянул бандит. – За это вообще-то награждать положено – хорошее ведь дело! И вообще: какое такое время?
– Дело не в нурийце, и вы это прекрасно понимаете. А насчет времени… Армия Хабрии сегодня утром вторглась на территорию Северной Нурии. Северная Нурия – одна из стран Альянса, таким образом, Империя сейчас находится в состоянии войны.
– О чем вы?! Какая война?!
– Удивлены? – усмехнулся Сеул. – Я же сказал – сегодня утром. Новости просто не дошли до широких масс, но нам они уже известны. Любая война – это автоматическое военное положение в сопредельных пограничных провинциях, в том числе и в Тарибели. Законы военного положения позволяют многое. Мы, к примеру, можем оставить вас безо всего, что только можно отрезать у мужчины, и до скончания жизни ваш обрубок будут таскать шайки нищих, используя для выклянчивания подаяний, – военное положение допускает применение пыток с увечьями для государственных преступников. А ваша шайка похитителей действует по многим провинциям и под определение государственного преступления подпадает. Ну так как – желаете говорить со мной или с Тиклем?

* * *

Фока не был легитимным кетром Хабрии. Он занял это почетное место, собственноручно зарубив предыдущего кетра. Но тот, в свою очередь, оказался на этой вершине с помощью аналогичного трюка. Так уж повелось: власть на северной границе мира – это не только высшая ценность, но и проклятие. Если ты вознесся, держи ухо востро: сжимая в руках металлические предметы, к тебе уже подбираются очередные соискатели. За последние двести лет лишь два кетра из сорока семи умерли без посторонней помощи. И то с одним вышло слишком уж сомнительно: бедняга ухитрился выпасть из окна, когда его на пирушке замутило, и при этом в лепешку расплющил голову о мягкую землю в цветнике. Насчет второго тоже уверенности нет: умер он в своей постели от горячки, и вроде бы признаков отравления не было. Но кто может поклясться, что там все чисто было – при такой-то красноречивой статистике?
А все Империя, будь она проклята… Ублюдки, с трудом контролирующие свою огромную страну, не имели сил на широкомасштабные войны с соседями и решали пограничные проблемы весьма просто – препятствовали усилению сопредельных государств. Золото, дипломатия, интриги, шантаж и убийства неугодных чужими руками – все шло в ход. Если в стране хватает внутренних проблем, ей не до агрессивной внешней политики. И сколько бы ни стоило для имперцев создание этих проблем, это все равно обходилось гораздо дешевле войны.
Фока, для того чтобы захватить власть, пошел на сговор с имперцами. Эти глупцы ошибались, считая, что с этим на вид глуповатым солдафоном не будет проблем. Предыдущий кетр – Леймон – вызывал у них серьезное беспокойство. Старик с дивной прытью занялся парочкой приграничных мятежей, подавил неплохо организованный заговор и активно принюхивался в сторону Шадии и Северной Нурии. Он публично осмеливался заявлять, что присоединение этих исконно хабрийских земель – вопрос времени.
Фока пообещал имперцам, что Шадии отдаст часть мятежных земель, а для имперских купцов уберут последнюю пошлину (и без того символическую). Он пообещал подавить некромантов, для чего заранее согласился допускать жреческих дознавателей на территорию Хабрии. Он даже обещал признать вассалитет Альянса и принять имперских протекторов в портовые города. Да что там говорить – он готов был пообещать, что уничтожит в небе обе луны, пощаженные Древними, лишь бы ему помогли занять костяной трон кетров Хабрии.
Империя помогла.
Там, где пасует многотысячная армия, легко может победить один-единственный мул, навьюченный мешками с золотом. Старого кетра предали лучшие друзья, соблазнившись на подарки Фоки и его щедрые посулы. Он получил не только власть, но и ценное знание: не стоит иметь друзей на таком посту. И вообще не стоит иметь рядом с собой людей, способных вонзить тебе нож в спину.
Старого кетра народ любил: он был расточителен на обещания, нередко организовывал зрелища для черни или массовую раздачу татиев – подарков от казны. А постоянными помилованиями преступников, уже стоящих на эшафоте, вызывал у тупых народных масс приступы буйного умиления – дегенераты такие сцены обожают.
Фоку народ ненавидел.
Первым делом он убил всех, кто предал старого кетра, нарушив абсолютно все свои обещания и создав опасный прецедент. Теперь заговорщики трижды подумают, стоит ли клевать на посулы нового претендента: ведь он может поступить с ними аналогично. В этой зачистке Фока не стеснялся перегибать палку – «виновных» уничтожал вместе с родными, обескровив несколько семей подчистую и породив первую волну беженцев-аристократов. Имущество казненных было конфисковано – этим он немного наполнил казну, истощенную фаворитками предшественника и бесконечными раздачами татиев. Деньги, отнятые у тех, кто привел его к власти, позволили ему начать то, что он задумал давно. Очень давно…
Четырнадцатилетний мальчишка своими глазами видел казнь отца. Атор Хабрии Мурц Гиватор был известен на всю страну по двум причинам: первая – он являлся главой антиимперской партии, выступавшей за агрессивные действия; второе – внебрачных связей у почтенного атора было настолько много, что он сам их уже не мог все упомнить.
Фока был одним из внебрачных детей Мурца Гиватора и лишь благодаря этому остался в живых. Имперцы, спровоцировав отца на мятеж, сумели добиться от тогдашнего кетра радикальных мер – атор был казнен со всей семьей. Но при этом никто не стал озадачивать себя охотой на незаконнорожденных ублюдков.
А зря – некоторые ублюдки чтят своих непутевых отцов и бывают злопамятны.
В восемнадцать лет Фока стал одним из заговорщиков, поменявших кетра. По стране ходила легенда, что этот юнец на штурм покоев толстого старика явился с вонючим ведром и затем собственными руками держал его голову в помоях, пока владыка Хабрии не захлебнулся.
Легенда врала – Фока не настолько глуп, чтобы штурмовать дворец с грязным ведром в руках. Он просто с силой надел на голову старого врага ночной горшок, заполненный плодами страхов низвергаемого кетра, и без изысков вспорол ему брюхо.
Следующего кетра Фока прикончил без фантазии – попросту зарубил в день своего двадцатичетырехлетия, сделав себе оригинальный подарок. У него не было к нему ненависти – ему просто нужно было освободить костяной трон для себя.
Отец был отомщен лишь наполовину: теперь следовало браться за имперцев.
Имперцы об этом не догадывались – они наивно ожидали от нового кетра исполнения «предвыборных обещаний». Фока врал не краснея, обещая им все больше и больше, жалуясь на происки врагов, постоянно клянча деньги и слезно умоляя помочь в решении многочисленных конфликтов. Вот как только все уладится, он сразу все выполнит, а пока он просто не имеет для этого достаточно власти. Посол Империи, по сути «параллельный кетр» Хабрии, стал считать Фоку своим лучшим другом. А как иначе, если молодой кетр не жалеет подарков, чуть ли не ежедневно придумывая новые и новые. То земельный надел преподнесет с замком и парой деревенек, то золотую ночную вазу, то тройку ласковых пухлых мальчиков, то изысканную карету с четвериком редчайших эгонских рысаков.
Посол в итоге превратился в ручную птичку Фоки, разве что из ладони зернышки не клевал. Аналогично вели себя и остальные соглядатаи Империи – новый кетр никого не забывал. Если кто-то слишком уж рьяно пытался заботиться о государственных интересах своей страны, с ним очень быстро происходил несчастный случай. Причем Фока лично следил за расследованием каждого такого случая, и его усилия не раз позволяли обнаружить виновных. Это, как правило, оказывались высшие аристократы Хабрии, что свидетельствовало об антиимперских настроениях в их среде. Посол, закидывая Столицу депешами, в итоге получил добро на кардинальное решение вопроса с заговорщиками – без помощи Империи кетру такая задача не по плечу.
Высшая аристократия в Хабрии перестала существовать. Когда-то это была опора государства. Но в итоге горстка людей имела реальной власти побольше, чем у кетров, и нисколько не считалась с последними. Кетр сегодня есть, завтра нет, а они были всегда и будут. Так им казалось. Фоке было смешно наблюдать за их казнями – читать растерянность на холеных лицах. Высокородные снобы до последнего не верили, что это происходит с ними.
Конкуренты были устранены – теперь у Фоки появилась настоящая власть. Полная власть над Хабрией. Двести лет на костяном троне не было полноценного кетра – до Фоки, бывало, их власть ничего не значила за пределами периметра замковой стены.
Пришла пора выполнять свои обещания. Хабрийцы, которых он раздавил руками имперцев, уже не потребуют своего: трудно что-то требовать, лежа в безымянной могиле на кладбище для преступников. Редкие счастливчики сумели спастись, бежав из Хабрии, – без своего состояния и орды соратников они недостойны требовать чего-либо. Остаются имперцы – трудно ведь будет и дальше водить их за нос. Все препятствия уже сметены, пора платить по счетам.
На второй день после казни братьев Тона и Раната, представителей древнего рода Уохвов, случилось неслыханное. Простые эши, городские стражники Тавании, устроили налет на один из респектабельных домов, коих немало стоит на набережной Мины. В доме они нашли немало интересного: комнатку, оборудованную курильницами и запасами итиса; коллекцию древнего фарфора, год назад украденную у казначея Хабрии; два расчлененных трупа в подвале и там же кучу костных останков в печи для подогрева воды в бассейне. Хватало и других следов незаконной деятельности, а самое пикантное – в одном из покоев был найден посол Империи: досточтимый аристократ на огромной постели развлекался сразу с тремя малолетними мальчиками. И надо же было такому случиться, что эши в одном из детей с ходу опознали похищенного сына почтенного атора Димнаса Кати.
К великому сожалению (для посла сожалению), прежде чем про эту прискорбную историю узнал его друг, кетр Хабрии, дело получило широкую огласку. Атор Димнас Кати поднял в Тавании мятеж, разгромил посольство Империи, перерезав немало его обитателей. Сам посол спасся чудом – благодаря Фоке.
Фока преподнес случившееся как доказательство того, что его власть пока еще слишком слаба, раз он даже в столице не смог сохранить порядка. Заикающийся посол (а заикаться он начал после той страшной ночки) подтвердил все его слова и панически потребовал от императорского двора помочь верному союзнику расправиться с его врагами.
На этом же этапе уже окончательно обнаглевший Фока начал возвращать золото назад, в Империю. Только не в казну он его слал. Имперцы – странные люди: у них даже первые лица государства иной раз испытывают острую нужду. И сколько им ни дай, все мало. Взять хотя бы законного наследника – старшего сына императора. Дурак, развращенный с малолетства, не отягощенный какими-либо моральными принципами. Дай ему власть – неизвестно, что с ней делать будет. Максимум, на что он способен, – издать закон, по которому вся Империя должна считать его женщиной, или еще что-нибудь в таком духе учудить. На фоне младшего Монка он выглядит престарелой шлюхой рядом с богом смерти. Все, что у него есть, – право первородства. Вот только Монк не тот человек, который стерпит на троне подобный бурдюк с результатами поноса, – Монк его держит раскаленными щипцами. Все, что может Олдозиз, – это устраивать дешевые кутежи в самом вонючем уголке замкового сада. Но даже на эти дешевые кутежи у него частенько не хватает средств. А Фоке для хорошего человека денег не жалко: святое дело – помочь законному наследнику трона. Фока бы полжизни не пожалел, чтобы поставить Олдозиза императором. Вот только не по силам ему подобное провернуть…
Хотя как знать…
Найдя подход к наследнику, Фока через него нашел массу людей, недовольных деятельностью Монка. Им всем тоже было нужно золото. Всегда нужно. Через некоторое время они тоже готовы были клевать корм с рук хабрийца – привязывать людей к себе он умел. Золото – лишь наживка: клюнул – считай, попался.
Золотом, обещаниями и обманом он водил за нос Империю еще долго. Он даже сумел заставить ее помочь в неслыханном деле – династическом браке. Кетры Хабрии не считались завидными женихами: какой смысл от зятя, которого могут отравить прямо на свадебном пиру или прирезать в первую брачную ночь? Соседи прекрасно знали, что кетры своей смертью не умирают, да и сомнительное происхождение большинства формальных владык Хабрии, в сочетании с их мизерной властью, отбивало напрочь всякую мысль с ними родниться. У Хабрии больше нет династии – двести лет уже нет.
Но если в роли свахи выступает Империя, все меняется как по волшебству. Фока получил жену. Не высший сорт, но из настоящего королевского рода, и даже не особо страшную. Глупа, правда, как наследник Империи, но кетр не считал, что это для женщины недостаток.
Главный подвох он обнаружил позже – скорее Олдозиз родит, чем эта тупая корова. Причем, судя по ее огромной развращенности, про этот недостаток на родине прекрасно знали, вот и отдали никчемный товар Хабрии, не особо кочевряжась.
Фоке бесплодная жена не нужна – и высокородная шлюха скоропостижно скончалась от скоротечной горячки. Он начал было подкатывать к имперцам с просьбой посодействовать в организации нового брака, но, увы, к этому моменту заматеревший Монк набрался сил, Олдозиз спятил окончательно, а престарелый император вообще перестал появляться на людях, и вместо него теперь подписывался младший сын. Империя, уже падавшая в пропасть полной анархии, внезапно ухватилась за край обрыва и весьма резво принялась выкарабкиваться.
К этому моменту Фока просидел на костяном троне уже десять лет. Монк счел этот срок достаточным для исполнения всех обещаний кетра и справедливо заинтересовался причинами задержки. Принц уважал имперские законы и люто преследовал их нарушителей, вот только себя он этими законами не связывал. В пыточный подвал попали два пажа Олдозиза, посол Империи в Хабрии, секретарь того же посольства и даже барон Рокеноль – правая рука Тори Экского, первого председателя Императорского Совета. С помощью незамысловатых средств получения правдивых показаний Монк узнал много интересного. Десять лет Империю водят за нос за ее же денежки. Десять лет Хабрия набирается сил под руководством весьма незаурядного кетра. А учитывая размеры Хабрии, ее население и расположение…
Фоку надо было срочно убирать.
Наивный Монк – обо всех его действиях Фока узнавал почти в тот же миг. Все его заговоры кетр раскрывал с театральным размахом, укрепляя у хабрийцев врожденную неприязнь к имперцам.
Странное дело – к этому моменту ненависть подданных к своему кетру как-то незаметно сошла на нет. Его по-прежнему не очень-то любили, скорее боялись, но примешивалось и кое-что другое – позитивное. Он навел порядок в законах и судебной системе, а тотальное взяточничество искоренил весьма просто – уличенных в этом преступлении сажали на кол, причем не в одиночку. Если попадался, допустим, начальник таможни, колья в зад забивали каждому пятому служащему этой таможни. Служивый люд быстро просек это дело, и так как никто не желал страдать за чужие грехи, установилась милая атмосфера всеобщей слежки друг за другом – чиновный люд контролировал себя сам.
Фока практически искоренил преступность – в столице можно было ночью выходить на улицу безбоязненно. Заодно он очистил тюрьмы – теперь бандитов не сажали, а всех поголовно гнали в Либскую пустыню, на рудники. Сбежать оттуда невозможно, прожить больше пары лет – тоже проблематично. Учитывая, что меньше трех лет сроков старались не давать, бандитский мир Хабрии перестал существовать физически. Причем Фока и здесь использовал чужие руки: если купец ограблен и убит, городская или сельская община или аристократ, в чьих владениях произошло преступление, обязаны возместить семье ущерб и выплатить в казну крупный штраф. Но если они самостоятельно найдут виновных, штраф будет возвращен. А если поймают преступников еще до совершения преступления, могут рассчитывать на премию. Стоит ли говорить, что любой подозрительный незнакомец вызывал пристальное внимание у населения, а «знакомых бандитов» сдали эшам в первую очередь.
Такие методы Фока применял во всем. Поначалу, конечно, недовольных хватало. Но те, кто не попал в рудники Либы, понемногу начали признавать, что в действиях кетра нет бессмысленной жестокости. Его методы начали давать результат. Нищие, но не опустившиеся люди получали от казны земли, отобранные у высших аристократов. Городская голытьба, отвыкшая от работы, но привыкшая к зрелищам и татиям, быстро сгинула на каторге – даже в столице теперь нелегко было встретить попрошайку. Купцов избавили от разбойников и поборов чиновников, а кое с кем из соседей Фока заключил выгодные торговые договоры, снизив пошлины для своих подданных. Ремесленники, избавленные от тех же поборов и бандитов-вымогателей, получали крупные заказы от казны – Хабрия усиленно вооружалась. Обедневшие дворяне, зарекомендовав себя на государственной службе, получали земли и замки, отобранные у неудачливых аристократов.
Народ, с одной стороны, возмущался экстремальными реформами нового кетра, но с другой – благосклонно принимал их плоды. Слишком многие стали обязаны Фоке за улучшение их жизни, и все они понимали – без него все может измениться в худшую сторону. Вернутся изгнанные аристократы и заберут твою землю, воспрянет преступный мир, охватив своей липкой паутиной всю страну, продажные судьи отберут то, что оставят бандиты.
Эти люди вслух не стеснялись порицать кровавое правление Фоки, но в то же время готовы были за него сражаться. У нового кетра появился преданный ему народ. Теперь можно вздохнуть спокойно – ему есть на кого опереться против внутренних врагов. Пора заняться внешними, раз уж Монк так настаивает.
Монк действовал по-имперски стандартно – не сумев добраться до кетра по-тихому, решил сделать это громко: начал подготовку к войне. Причем имперскую армию озадачивать этим мероприятием не планировал – интервенцию возложил на западных и восточных соседей Хабрии.
Фока его опередил – одним жестоким ударом смел Шадию, проделав это с такой удивительной скоростью, что король бежал из страны чуть ли не в подштанниках, не успев даже казну вывезти. Естественно, такая наглость требовала немедленного ответа от Империи и ее прислуги Альянса. Но кетр неожиданно для всех придумал столь хитроумный ход избежать этого, что даже сам удивился своей изощренной находчивости.
С севера Хабрия граничила с территорией зайцев. Длинноухие не лезли в дела этой засушливой страны – здесь не было благоприятных условий для произрастания их любимых лесов. Так уж вышло, что в мире, испохабленном Древними, Фоке выпала честь править самым жарким его уголком. Чуть-чуть на север – и начинается экваториальная тень, чуть-чуть на юг – и уткнешься в имперские земли, с дубравами и светлыми сосновыми борами.
В Шадии, между отрогами Приморского хребта, было несколько красивейших долин, будто специально созданных для зайцев. Леса там были великолепные, и лишь человеческая деятельность мешала им заполонить всю эту землю.
Фока подарил долины зайцам. Им они особо и не нужны были – смысла нет лишний раз грызться с людьми за несколько клочков земли. Но раз сами дарят, то это совсем другое дело.
Зайцы подарок приняли.
По словам шпионов, Монк, узнав об этом гнуснейшем деянии Фоки, прогрыз дыру в настенном ковре, а затем запытал до смерти парочку несчастных, попавших под горячую руку. Теперь, чтобы вернуть Шадию законной династии, придется иметь дело не только с хабрийскими варварами, но и с зайцами. А к этому принц готов не был. Кроме того, Фока развил бурную деятельность, дискредитируя короля Шадии и всю династию, доказывая всем, кто имел уши, что легитимным владыкой этих земель может быть лишь кетр.
И слишком многие услышанное одобряли.
Чем хуже Империи – тем искреннее их одобрение…
Возможно, Фока до конца жизни не осмелился бы бросить имперцам прямой вызов. Но после захвата Шадии у него появились новые, неожиданные друзья. И эти друзья горели искренним желанием помочь ему взыскать с Империи старый должок. При этом сами они ничего не просили. Почти не просили. Когда-то они потребуют расплатиться сполна, но эта пора наступит не скоро, и разбираться с ними Фока будет именно тогда, а не сейчас. Сейчас у него задачи поважнее.
На исходе двадцать третьего года своего правления Фока повел армию на север – пора было возвращать Хабрии очередную исконно хабрийскую территорию. Он атаковал Северную Нурию – одну из стран Альянса. Это автоматически привело к войне со всем союзом.
И Империей.
Обнаглевший мышонок набросился на старого кота.

Глава 3

Сняв наконечник трокеля с древка, Тим использовал его вместо ножа, подрезая длинную палку, найденную на берегу моря. Меч бы тоже сгодился для такой работы, но он не хотел осквернять достойное оружие подобной рутиной.
За спиной Тима ветерок трепал парусину, растянутую над нишей, образованной тремя огромными валунами. Там, на лежанке из сухих водорослей, он проведет следующую ночь. Дров на берегах залива можно насобирать много, и, закопав под себя россыпь углей, он проведет ночь в тепле. А чтобы помимо тепла иметь еще и сытый желудок, надо позаботиться о добыче.
Сегодня утром Тим, перетащив сюда все свое небогатое имущество, успел до прилива наловить немного креветок, парочку «устриц» и трех крабов. Для молодого организма, изнуренного лишениями последних дней, этого недостаточно – надо попытаться добыть что-нибудь еще.
Вопрос – что?
Бродить по мелководью, пытаясь наловить креветок, – безумие: в ледяной воде он быстрее околеет, чем добудет себе пропитание. Прилив затопил все богатые лужи – там сейчас делать нечего. В заливе хватало разных птиц – от банальных чаек до здоровенных серых гусей, но без лука не стоит даже мечтать о птичьем мясе. Возможно, есть и другие методы охоты на пернатых, но Тим ими не владел, а на бросок камня они не подпускали. Это его насторожило – очевидно, им приходилось сталкиваться с опасностью, грозящей с суши. Возможно, сюда забредают опасные хищники. Хотя не исключено, что птицы перелетные и сталкивались с охотниками по пути.
Закончив обтесывать палку, Тим к ее основанию крепко привязал рогульку с намотанной волосяной леской. Свободный конец лески закрепил в расщеп у вершинки примитивного удилища. Жаль, что ему не из чего сделать надежные пропускные кольца: если попадется крупная рыба, ему придется туго.
Выбрав самую мелкую креветку, Тим приговорил ее к быстрой смерти – оторвал голову и отщипнул кусочек студенистого мяса из хвоста. Нацепив эту наживку на крючок, он отправился к удобной скале, исследованной еще вчера. Сегодня ветерок, задувая прямиком в пролив, соединяющий круглый залив с морем, разогнал нешуточные волны, и разглядеть дно было затруднительно. Но Тим не сомневался – рыба, замеченная вчера, должна и сейчас крутиться возле берега. Вот ее-то он и намеревался употребить на ужин (он же обед).
Разложив леску кольцами на плоской скале, Тим, раскрутив медную монету, используемую вместо грузила, зашвырнул снасть подальше. Присев на бочонок, положил на колени удилище, зажал леску между пальцами, потянул, выбрал слабину, замер. Если на дне кто-то схватит наживку, он это почувствует – и примет меры. Сам бы он вряд ли соблазнился на слизистое сырое мясо, но, возможно, у обитателей моря вкусы другие.
Шло время, леска оставалась неподвижной. Ее лишь равномерно натягивали набегающие волны, но спутать эти движения с поклевкой было невозможно. Или залив вымер, или вкусы у его обитателей столь же испорченные, как и у Тима. Не выдержав, достал снасть из воды, с досадой осмотрел пустой крючок. Наживка исчезла бесследно. Раствориться она не могла, следовательно, кто-то ее съел, а Тим этого не заметил.
Повторив заброс, натянул леску посильнее. Вскоре ему показалось, что она подозрительно натягивается. Дернув, почувствовал тяжесть, быстро потащил добычу к берегу. Над водой показался крупный краб и, помахав на прощание клешней, отпустил крючок. Тим мысленно пожелал ему разнообразных жизненных неприятностей и призадумался.
Очевидно, мясо креветок по вкусу крабам. Вот только поймать членистоногого на крючок непросто. Они не тащат добычу прямиком в рот – предпочитают для начала поработать клешнями. За прочный панцирь их подцепить трудно. Если здесь шныряют рыбины, они просто не успеют подобраться к приманке. Значит, надо приманку защитить от обитателей дна. Как? Да очень просто – подвесив ее повыше.
Вырезав из сухой выбеленной палки грубый поплавок, Тим продолжил рыбалку. Теперь крабы не трогали приманку, но добавилась новая неприятность – волны гоняли незаякоренную снасть с дивной скоростью. Различить поклевку было затруднительно. Приходилось часто делать новые забросы, приманка обтрепывалась, слетала с крючка. Через час от креветки не осталось ничего, а добычи не прибавилось – Тим не поймал ни одной рыбы.
Сломав створку «устрицы», он нацепил на крючок кусочек мяса моллюска. Оно плотное – по идее, должно продержаться долго. Так и оказалось – несмотря на частые забросы, наживка прочно сидела на крючке.
В очередной раз вытащив подбитую к скале снасть, Тим зашвырнул ее подальше и, привстав на цыпочки, попытался разглядеть поплавок среди ряби. Тщетно – его нигде не было. Неужто отвалился?! Потянул удилище на себя, леска резко натянулась, на другом конце яростно забилось что-то живое и явно упитанное. Вытаскивая добычу, едва не сверзился со скалы – рыбина билась неистово, грозя сорваться.
В степях Эгоны дела с рыбой обстояли не очень, и разбираться в нею Тим научился лишь на борту несчастного «Клио». Матросы частенько сидели с удочками на корме, пополняя рацион свежим уловом, но такое создание им не попадалось ни разу. Однако по их рассказам он понял, с чем имеет дело. Камбалу, даже не видев ни разу, опознать весьма просто. Странно – она ведь вроде бы живет на самом дне. Почему тогда попалась на висящую высоко наживку? Может, не слишком высоко висела.
Да какая разница – главное, что сегодня Тим уснет сытым. Длиной рыбина не меньше трех ладоней, по ширине немногим меньше. Молодому организму на один зуб, но в сочетании с остальной добычей ужин выйдет отличным.
Оглушив камбалу ударом по голове, Тим потащил улов к своему убежищу.

* * *

Утром он полностью использовал время отлива для пополнения своих припасов. Теперь ему не нужно было тратить время на дорогу к заливу – он ведь устроился на его берегу. Несколько часов Тим обшаривал лужи, набивая бочонок их обитателями. Одиннадцать крабов, множество креветок, два с половиной десятка устриц, пара мелких рыбешек – даже без возни с удочкой этого ему должно хватить на пару дней, если не объедаться. Но он до прилива не прекращал работать – ему нужно было создать хотя бы небольшие запасы, чтобы продолжить путь. Креветок и крабов надо съедать сразу, как и рыбу, а вот моллюски, завернутые в мокрые водоросли, должны протянуть долго. На вкус они великолепны, пища это сытная – отличный рацион для путешественника. Кто знает, что его ждет дальше по берегу? Может, там вообще нет возможности добыть еду, и Тиму придется брести недели две без крошки во рту.
Прилив вновь затопил уловистые лужи, но «робинзона» не тянуло хвататься за удочку. Камбала, поджаренная над углями, Тиму не слишком понравилась – ей явно не хватало соли. У него достаточно креветок и крабов – можно не озадачивать себя рыбалкой. Но ведь до вечера еще масса времени – чем же заняться?
Тима потянуло на авантюру: захотелось взглянуть на древние руины, что виднелись на другом берегу залива.
Идея глупейшая. Язва Атайского Рога – не лучшее место для приключений. Если тебя угораздило сюда попасть, не стоит удаляться от побережья: можешь не вернуться. Но Тим здесь уже второй день и ничего подозрительного не замечал. Ни малейшего движения или заманивающего огонька в ночи. Крутой берег залива, остатки каменных строений наверху – и все. Мертвое место, и опасным оно не выглядит. Правда, учитывая странность самого залива… Ну и что? Если Древние здесь напакостили в свое время, то без серьезных последствий. На юге Эгоны есть такая же огромная яма, так в ней уже много лет проводятся конные состязания, и ничего плохого с участниками никогда не случалось.
Он просто сходит туда и взглянет одним глазком.
А может, и не одним…
Стыдно было признаться самому себе – Тима одолевала алчность. Рано или поздно он выберется отсюда, и там, в цивилизованном мире, ему потребуются деньги. Одна-единственная безделушка, оставшаяся от Древних, может сделать его богачом. Клингеры – люди, промышляющие раскопками, – бывало, становились аристократами, и как минимум один сумел даже корону заполучить. Если верить легендам.
Тиму не нужно корон и титулов – он согласен был на сущую мелочь: достойную одежду и лошадь. Не хотелось начинать свое знакомство с Империей с разбоя, а заработать деньги честным путем надо уметь. Он не умел. Он слишком мало знал об этом аспекте жизни имперцев, но и того, что знал, хватало для понимания – бродягу в лохмотьях на пути к достойному заработку могут ждать многочисленные препятствия.
На один рассказ об удачливом клингере насчитывался десяток других – о неудачливых. Самое распространенное несчастье в их среде – пропасть без вести. Ватага искателей приключений отправлялась на выжженные земли – и больше о них никто никогда ничего не слышал. Про таких говорили: «Сожрала Язва».
Другая опасность – собственные «преданные» товарищи. Если при раскопках попадалось что-то действительно стоящее, нередко возникали сложности с дележкой. И решались они на удивление просто – резким сокращением количества пайщиков. В идеале – до одного-единственного. Легенда про Тнуция, купившего себе корону, видимо, корнями росла из истории такого вот «дележа» – он был единственным, кто выжил после того, как шайка клингеров обнаружила удивительно богатую башню. С трудом верилось, что все его друзья после этого ухитрились погибнуть, а он мало того что выбрался, так еще и мешок добра вынес.
Клингеры умирали от страшных болезней, которых никто не мог лечить. Клингеры могли превратиться в уродов с исковерканным телом. Они сходили с ума или, впав в буйство, превращались в подобие диких зверей. Клингеров убивали жуткие обитатели выжженных земель. Да чего только с ними не происходило – неисчерпаемый материал для страшных сказок.
Рискованное у них занятие – нормальный человек скорее согласится море в стальных доспехах переплыть верхом на наковальне, чем сунуться туда, куда суются клингеры.
Тим все это помнил прекрасно. Но таинственные руины на другом берегу залива выглядели слишком заманчиво. Со стороны моря их рассмотреть трудно – возможно, про них никто не знает и со времен войн Древних здесь не ступала нога человека. Раз в этом месте не было клингеров, то не исключено, что бесценные сокровища там валяются под ногами. Ему много не надо – какую-нибудь безделушку, чтобы купить коня и одежду. Хотя желательно, конечно, найти такую же башню, какую нашел Тнуций.
Вот как здесь удержаться?

* * *

Первоначально Тим собирался обойти залив прямиком по берегу, но был вынужден отказаться от этого простого плана из-за многочисленных препятствий. Ужасающее оружие Древних, оставившее эту грандиозную рану, размело рыхлые наносы, взломало податливые скалы, но не сумело справиться с крепкими породами. Время, разумеется, сровняет все, но это произойдет еще не скоро. А до тех пор смельчак, рискнувший обойти залив, должен постоянно перебираться через многочисленные преграды.
Тим забрался наверх, удалился от края ямы, зашагал к цели. Так, разумеется, ему придется идти дольше, но зато без непреодолимых препятствий. Заодно исследует плоскогорье – до этого он сюда ни разу не выбирался.
Исследовать, честно говоря, было нечего. Унылая всхолмленная пустошь – ни деревца, ни кустика. Мох и лишайники на камнях, кое-где пучки чахлой травы и тоненькие веточки растений посерьезней. Далеко на западе, если присмотреться, можно различить угольно-черные проплешины на склонах холмов. Что это такое, Тим не знал, и приближаться к этим местам ему очень не хотелось. Язвы не имели границ – провести четкую линию между нормальным миром и выжженными землями невозможно. По карте опасные территории начинались вдали от побережья, но разве можно безоговорочно в это верить? То, что Тим решил заняться клингерством, вовсе не означает, что он туда потащится. Ему достаточно тех руин, что виднеются на берегу залива. Уж там точно нет этих пугающих смолистых пятен.
Огибая крутой холм, Тим заметил на его склоне россыпь подозрительно ровных камней. Прямоугольные блоки высотой в два человеческих роста и длиной в дюжину шагов были рассыпаны здесь, будто горсть пшена. Скорее всего, остатки древнего сооружения. Наверное, такой камень и тысяча человек с места не сдвинет. Тим невольно поежился, представив, какие могучие создатели строили подобное, а затем разрушали. С таким умением можно легко брать любую крепость – ни одна стена не устоит.
Не исключено, что стоит здесь покопаться, но Тим в клингерстве не разбирался и, уповая на интуицию, счел это место неперспективным. Но под ноги поглядывать не забывал – вдруг наступит на что-то действительно ценное.
Полдень давно миновал, когда он наконец обошел залив. Увы, то, что издалека казалось величественными руинами, вблизи оказалось вовсе не этим. Те же самые прямоугольные блоки, рассыпанные кучами и поодиночке. Понять, что здесь раньше было, невозможно – каменный хаос. Видимо, издали можно было различить следы былой планировки, но здесь, на расстоянии вытянутой руки, этого сделать невозможно.
Надо сказать, сокровищ не наблюдалось. Вероятно, Тим стоял в шаге от целого состояния, вот только как его найти – он вообще не представлял. Но не терял надежды – начал целеустремленно исследовать пространство меж камней, постепенно спускаясь к берегу. В одном месте наткнулся на исполинскую гранитную арку, поваленную на землю, в другом обнаружил россыпь огромных блоков с оплавленными гранями. Массивность архитектуры Древних его не поражала – в голове не укладывалось, что из этих колоссальных камней можно было построить что-то серьезное. Возможно, тысячи лет назад здесь стояли дворцы, шпилями подпирающие небеса, но сейчас это место больше похоже на заброшенное кладбище, мимо которого Тим проезжал неподалеку от Тувиса. Тлен, запустение и полное забвение былого.
Уже добравшись до крутого спуска к берегу, заметил первую яму. Яма как яма – круглая, диаметром в полдесятка шагов и глубиной Тиму по пояс. Очень старая, с осыпавшимися краями и дном, затянутым плотным илом, оставленным дождевыми водами. В другом месте мимо нее можно пройти, не обратив внимания. Но здесь…
Откуда здесь яма?
Ее кто-то вырыл.
Клингеры? Наверняка они – кому еще придет в голову копаться в таком месте. Тим почувствовал разочарование наивного первооткрывателя, высадившегося на только что открытый остров и прямо на берегу наткнувшегося на ветхий нужник, оставшийся от настоящих первооткрывателей. Выходит, здесь бывали люди, и не столь давно.
Обидно.
Покрутившись вокруг, он обнаружил еще несколько подобных ям и одну длинную канаву. На вид раскопки проводились хаотично, но Тим не обольщался. Раз уж клингеры сумели сюда добраться, то это не безмозглые бродяги – свое дело эти люди знают. Они высадились на берегу залива или пришли со стороны материка, покопались там, где следует покопаться, забрали все ценное и удалились. Тиму после них ловить здесь нечего.
Интересно, когда? По виду ямы очень старые. Наверное, полвека прошло, а может, и больше. Жаль, что клингеры не повременили с раскопками. Было бы удачно прибиться к их шайке. Хотя, возможно, и не слишком умная мысль: зачем им подозрительный бродяга? Прирезали бы и прикопали в одной из ям, чтобы не пустовала.
Присев перед холмиком вывороченной земли, Тим не увидел ничего интересного – камни, песок, пятна глины. Не видно даже черепков от керамики или каких-нибудь бесполезных стекляшек. Мертвая земля…
Краем глаза заметив подозрительную несообразность, Тим обернулся. Из-под нависшего каменного блока на него мрачновато таращился треснувший череп. Сомнительно, что этой голове тысячи лет – кость еще достаточно крепкая. Голова клингера? Скорее всего… Сам умер или «верные» товарищи помогли? Об этом череп не расскажет…
Тиму вдруг перехотелось заниматься клингерством. Неприятное место. Даже ветер среди камней задувает как-то зловеще, и свинцовые тучи опустились пониже, будто грозят раздавить. Зря он сюда пришел.
Встав, направился вниз, к берегу. Напоследок хлебнет солоноватой холодной воды – и поспешит назад. До темноты доберется до своего лагеря, разведет костер, сытно поужинает.
Внизу, на каменном пляже, он впервые увидел Апа.

* * *

Первоначально Тим, конечно, не знал, что перед ним Ап. Он вообще не сразу понял, что это такое. Хотя даже издалека Ап слишком уж отличался от всех остальных элементов ландшафта и приковывал к себе пристальное внимание. Тима он насторожил – необычного стоит опасаться. Здесь, на земле Атайского Рога, слова «странное» и «опасное» обычно взаимозаменяемы.
Тим потратил немало времени, издалека осматривая подозрительный предмет, но так и не понял, что же перед ним такое. Неровный столб с кучей неприглядных отростков – будто дерево корнями вверх воткнули в каменный пляж. Ледяное дерево. Хотя какой тут, к проклятым богам, лед? Здесь, конечно, не знойная Хабрия, но на берегах залива льдин не было. Течение их сюда не заносит, а если и заносит, исчезают они быстро. Нет, не лед это…
А что? Да мало ли что могли оставить после себя Древние. Вон, весь склон над берегом изрыт клингерами. Возможно, выкопали эту штуку и смеха ради оставили у моря, чтобы озадачивать глупых ротозеев вроде Тима. Раз искатели сокровищ работали рядом с нею, очевидно, она неопасна.
Утешая себя такими сомнительными рассуждениями, Тим осторожно приблизился к Апу. Сквозь мутную синеву «льда» разглядел внутри нечто непонятное. Обойдя находку со всех сторон, попытался определить, что же там просвечивает, но понял это, лишь отойдя на пару шагов, сложив при этом из кусочков картины цельное изображение.
Джон Хиггинс, оператор злополучной установки, закинувшей экипаж на земли Эгоны, время от времени скупал у купцов с побережья вино, после чего собственноручно перегонял его и выдерживал в пузатом бочонке. Полученный напиток он охранял от хронических посягательств Егора, но не постоянно – иногда сам устраивал серьезную дегустацию, приглашая всех выживших членов экипажа. Тиму нравилось за ними наблюдать в такие моменты – мужчины с неба превращались в шаловливых детей. Сам Хиггинс, правда, не слишком веселел, а иной раз мрачнел еще больше (хотя куда уж больше-то). Иногда при этом хитрыми маневрами к пьянке присоединялся шаман Тейко. Едкий старикашка не слишком любил пришельцев (мягко говоря), но вот бренди Хиггинса уважал искренне.
Иногда дело заканчивалось тем, что Хиггинс уединялся от товарищей и продолжал пьянствовать на пару с шаманом. Их совместные возлияния проходили по одному и тому же примитивному сценарию. Тейко рано или поздно заводил разговор о духах, магии, разнообразии божеств и их проявлений – и склонял оператора к совершению первых шагов на пути постижения высшей истины. Хиггинс (к тому моменту уже хорошенький) обычно доставал толстую книжку и, путая языки, начинал приобщать шамана к библейскому учению. Тейко плевался и шипел, но лакать дармовую выпивку не прекращал и открыто спорить с книгой не решался, так как уважал ее древность.
Тим хорошо помнил одну из историй, путано и невнятно поведанную Хиггинсом из Библии. Там шла речь о парочке городов. Тамошнее население обнаглело до последней степени наглости. Они отказались от почитания правильного Бога и вместо этого поклонялись чему-то смешному. Тим уже не помнил, чему именно… Быку вроде бы какому-то металлическому. А чего еще можно ожидать от глупых горожан? Их жизнь – неиссякаемый источник материала для анекдотов степняков.
Помимо неверных религиозных приоритетов они ухитрились погрязнуть и в бытовых несуразицах. Практиковали человеческие жертвоприношения, уважали разнообразные излишества и презирали семейные ценности настолько, что Тим, выслушивая это, краснел как девица, по ошибке попавшая в мужскую купальню.
Завершилось все очень плохо. Бог, решив, что грешные города мирным путем исправить не получится, поступил с ними так, как накхи поступали с городами, не жаждавшими платить им дань (что лишний раз доказывало правильность действий степняков – даже в древней книге их метод был признан единственно верным). Горожане до последнего не подозревали, что праздник заканчивается, и даже пытались использовать посланцев Бога в качестве женщин (ох уж эти городские нравы).
Оба города были уничтожены чем-то вроде оружия Древних. Но одна семья уцелела – Бог заранее предупредил праведника Лота (и среди горожан изредка встречаются нормальные люди), чтобы он уносил оттуда ноги, покуда цел. Лот, таща за собой кучу дочерей и пожитков, предупредил всех, что драпать надо в быстром темпе и не оглядываясь. Но супруга не послушалась (тупая горожанка), обернулась полюбоваться на гибнущий город – и моментально превратилась в соляной столб.
Вот сейчас, разглядев Апа в глубинах ледяной глыбы, Тим мгновенно вспомнил эту древнюю историю.
В толще «льда» стоял человек. Высокий, почти на голову выше немаленького Тима, чудовищно широкоплечий, коротконогий, с квадратной головой, поставленной прямиком на плечи: шеи практически не наблюдалось. Короткая бороденка спускается на грудь, сильные руки сжимают занесенную двустороннюю секиру на коротком, окованном железом древке. Этот человек размахнулся оружием, собираясь поразить противника, и в этот миг застыл, скованный странным «льдом». Может, у Тима воображение разыгралось, но выглядело все именно так.
Это непохоже на статую – перед ним настоящий человек. Тим не верил, что Древние могли создать такую скульптуру. Древние могли разрушать, но вот созидать… Ни о чем подобном ему слышать не доводилось. Магия это или проявление какого-то странного оружия, но результат был потрясающим.
А еще Тим понял, что человек, заключенный в ледяной плен, был настоящим воином. Кожаная куртка, обшитая железными пластинами, выглядит не слишком новой, но сидит хорошо, будто собственная шкура. Стойка правильная – идеальная для нанесения мощного рубящего удара сверху вниз. Руки сжимают древко тоже правильно – не заставляют секиру идти вниз, а позволят ей продолжать закручиваться в нужном направлении, лишь чуток подправляя. Тиму не доводилось сталкиваться с топорщиками в бою, но он хорошо знал, что человек с мечом может окружить себя завесой из вращающегося клинка, почти не затрачивая на это сил.
Вот этот воин был из таких – умелый. Жаль, что он вынужден веками стоять на этом мертвом берегу без погребения. На него гадят чайки, льется холодный дождь, высокий прилив подтопляет ноги. Плохая смерть. Некрасивая. Кто бы он ни был, разницы нет – каждый человек достоин погребения.
Будь у Тима парочка помощников, он сумел бы дотащить глыбу до одной из ям, оставленной клингерами, превратив ее в могилу. Но самостоятельно не стоит и думать о таком.
Тим решил разбить «лед», после чего похоронить освобожденное тело.
Первым делом он отошел от столба подальше и начал швырять небольшие камни. Тим опасался негативной реакции на подобные действия, но зря – ничего страшного не произошло. Камни с сухим стуком ударяли в цель и отлетали в сторону. На поверхности «льда» даже царапин не оставалось. Осмелев, Тимур подобрался поближе, начал использовать тяжелые валуны, но с тем же успехом – будто в сталь бросает. Лезвие трокеля тоже не смогло оставить на поверхности даже мельчайшей царапины.
Исчерпав весь арсенал доступных методов физического воздействия, Тим призадумался. Сдаваться ему не хотелось – воина надо освободить и достойно похоронить. В обмен на это он, наверное, не обидится, если Тим позаимствует его секиру.
Кстати о секире – только тут стало ясно, что самый кончик лезвия вроде бы выглядывает из-подо «льда». Подпрыгнув, Тим ухватился за корнеобразный отросток, повис на одной руке, убедился в правильности своего предположения.
Сила, заковавшая воина в странный лед, скрыла его не полностью – верхний уголок одного из лезвий секиры остался снаружи. Время с помощью дождевой воды и брызг моря поработало неплохо – источило сталь до ржавчины, и теперь коррозия тянулась дальше, уже в глубины глыбы. В том месте, где выглядывало оружие, осталась выбоина, заполненная ржавым мусором.
Тим поковырял ее уголком лезвия трокеля и в какой-то момент почувствовал в руке, на которой висел, странную вибрацию. «Лед» будто откликался на его действия. Эта прореха, оставшаяся в сплошном коконе, реагировала на посторонние вмешательства.
Отец как-то рассказывал Тиму о том, как режут стекло. Наносят царапину и ровнехонько по ней ломают. А что, если и здесь такой способ сработает?
Покосившись на запад, Тим нахмурился. Если он здесь задержится, то до темноты никак не успеет вернуться. Надо уходить. Но завтра он вернется и похоронит древнего воина. И оставит себе на память его секиру.
Да и куртка у него тоже ничего.

* * *

Ночка выдалась веселой. Тим, в сумерках добираясь до лагеря, попал под дождь. Не ливень, но достаточно неприятный. И холодный. Хорошо, что догадался держать запас дров под валунами, иначе бы с костром намучился.
Поужинав креветками и крабами, уснул, но не тут-то было. Дождь не прекратился, и в придачу налетел сильный ветер, начал заносить брызги под парусиновый навес. Спать стало некомфортно. Пришлось вставать, переносить свою лежанку под боковой валун, пытаться поспать под его защитой. Но помогло слабо – ветер постоянно менял направление, и укрыться от него было невозможно.
Утром Тим встал невыспавшийся и изрядно разбитый. Что хуже всего, нос заложило, а в горле неприятно першило. Простуда? Только этого ему не хватало… Бродить под моросящим дождем по лужам, оставшимся после отлива, – не лучшее занятие в таком положении. Увы, выбора нет, Тиму нужна еда. Кто знает, что будет завтра, – может, вообще он свалится, и придется растягивать скудные запасы, дожидаясь поправки.
Тим верил в свои силы – болезнь его не убьет. Но по прошлому опыту помнил, что болеть он умеет ярко. Жар как у печки бывал, лихорадило, иногда сил едва хватало несколько шагов сделать. Все его детство – это череда болезней, да и подростком с ними не расставался. Давненько его не прихватывало, и надо же, в такой неподобающий момент…
Невзирая на дождь и ветер, до прилива бродил по обнажившемуся дну залива, добывая креветок, крабов и моллюсков. Улов оказался невелик – очевидно, живность, напуганная изменением погоды, предпочитала держаться подальше от берега.
Подступившая вода остановила промысел Тима. Нечего было и думать о походе к древнему воину, но оставшееся до вечера время Тим провел с пользой. Из плоских камней выстроил надежную стену, укрывшую его жилище от ветра, и укрепил на ней край хлопающей парусины. Насобирал огромную кучу дров, развел возле входа большой костер. Под своей лежанкой вырыл большую яму и, используя трокель в качестве лопаты, чуть ли не доверху засыпал ее раскаленными углями вперемешку с нагретыми камнями. Сверху прикопал все песком и глиной, набранной в береговом обрыве.
Спать на этой грелке было не слишком приятно – иногда припекало даже через толстую подстилку из сухих водорослей. Временами становилось страшновато – того и гляди «постель» вспыхнет. Из Тима ведро пота за ночь вышло. Снизу пекло, а с боков задувал пронизывающий ветер, умудрявшийся находить для себя щели со всех сторон. Спасибо, хоть дождь теперь в жилище не попадал.
Как ни странно, наутро он встал бодрым и готовым к великим делам. Насморк, видимо обидевшись за веселую ночку, куда-то ушел, горло тоже чувствовало себя прекрасно. Никакой ломоты в суставах или нездоровой слабости. Тима это не удивляло – он знал, что в экстремальных условиях к людям болезни не пристают. Подростком ему однажды довелось угодить в снежную западню на южном перевале. Целое кочевье, считай, попало в непростую ситуацию. Никто даже не простудился. А вот уже в становище ребята, пережившие настоящий ад без единого чиха, расклеились – парочка очень серьезно заболела.
Резво пробежался по лужам, оставшимся после отлива. Мастерство приходит с опытом – теперь он не обращал внимания на бесперспективные места, а в богатых не тратил много времени на прытких креветок, да и спрятавшихся крабов находил в любой щели.
Молодой организм, справившись с напавшей болячкой, требовал срочно восстановить силы. Добычи у Тима хватало – не жалко. Раздув угли затухшего костра, он по-быстрому испек на плоском камне пару десятков креветок, с аппетитом умял.
Все – теперь можно отправляться к древнему воину.

* * *

Древний воин никуда не делся. А куда он отсюда денется?
Тим без суеты, тщательно стараясь, насыпал возле ледяного столба невысокую пирамидку из валунов. Стоя на ней, он сможет работать с прорехой от уголка секиры без сложностей. Пройдя по берегу, насобирал несколько подходящих для его замысла камней. Один из них, клиновидный кусок плотного кварцита, вставил в расчищенное от ржавчины отверстие и, используя в качестве молотка увесистую палку, попытался забить поглубже. После третьего удара его клин сломался. Но Тим не огорчился – у него их еще немало.
Перебрав пару десятков других камней, он так и не добился результата: лед не поддавался. Хотя, бывало, после особо удачных ударов его поверхность начинала подозрительно вибрировать, как бы собираясь расколоться.
Тим не сдавался – у него оставался еще один вариант. Из сухой дощечки, когда-то бывшей частью плотика, он вырезал аккуратный клин, с силой забил его в предварительно заполненную водой дырку. Древесина, разбухая, создает нешуточное давление. Возможно, это доконает ледяной кокон.
Ожидать Тим не любил – и принялся убивать время, разгуливая по берегу. При этом не забывал внимательно поглядывать под ноги. Воды залива год за годом подмывали склоны, усыпанные древними камнями, – мало ли что при этом могло вымыть? Хотя Тим и отказался от идеи заняться клингерством, но рецидивы былой кладоискательской лихорадки давали о себе знать. Увы, ему встречались камни, водоросли, останки крабов и рыб, куски древесины. Странные Древние – даже кусочка керамики после себя не оставили. Хотя, может, он это зря думает и разгуливает сейчас по черепкам, не умея их отличать от обычных камней.
Когда глыба треснула, Тим услышал это за сотню шагов. К тому моменту он уже отчаялся ждать и потерял надежду на успех. Резкий, хрустящий звук, напоминавший прощальное пение ломающегося стального клинка, застал его врасплох. Резко обернувшись, Тим успел увидеть, как на камнях рассыпается кусок «льда», разбрасывая в стороны корнеобразные отростки. Поспешив назад, он подоспел к самому концу – ледяной столб перестал существовать. Древний воин лежал на камнях, вокруг него растекались лужи жирной голубоватой слизи, исчезавшие на глазах.
Торопиться Тим не стал. Мало ли – может, эта неизвестная субстанция ядовита и дышать ее испарениями не желательно. Постояв в сторонке, он выждал, когда слизь исчезнет, и лишь тогда приблизился к лежащему великану.
Долгое заточение не повредило телу – воин лежал как живой, лишь кожа подозрительно бледная и местами нездорово морщинистая. Может, зря Тим разрушил его кокон? Может, это древний способ захоронения вроде бальзамирования? Слышать о таком не доводилось, но мало ли…
Куртка слишком велика – в нее целых два Тима влезут. Ничего – что-нибудь придумает. Секира тоже чересчур массивна – воевать такой не получится. Ну да не страшно – на случай драки у Тима есть меч. Секирой он будет рубить дрова для костра и благодарно вспоминать при этом древнего воина. Если у мертвеца найдутся другие ценности, он, наверное, на Тима тоже не обидится – ему они уже ни к чему. А «робинзону» пригодятся, когда к людям выберется.
Присев, он осторожно потянул секиру к себе. Древко уже почти выскользнуло из ладони древнего воина, как вдруг скрюченные пальцы пошевелились, крепко обхватывая рукоять оружия…

Глава 4

Стены этой сторожевой башни были стары, но ее фундамент и вовсе был возведен тысячи лет назад. Возможно, Древние также держали здесь наблюдательный пост – уж больно удобное место. Имперцы залезли на Белую гору еще до Шериханского договора, уже тогда оценив все выгоды этой плоской вершины. Инженеры-фортификаторы, обнаружив здесь остатки древнего сооружения, были приятно удивлены – вышла неплохая экономия на строительстве.
В высокой башне смысла не было – вершина горы и без того господствовала над местностью. Отсюда легко просматривался перевал почти на всем протяжении, отлично можно было разглядеть парочку селений Южной Нурии, имперскую заставу внизу и несколько пастушьих троп, охотно используемых контрабандистами и разбойниками для темных дел. Двухъярусное круглое укрепление из небрежно отесанного камня вышло некрасивым, приземисто-приплюснутым, издалека похожим на старый барабан. Мачта с разноцветными сигнальными флагами смотрелась здесь так же гармонично, как седло на корове.
В обычное время постоянный гарнизон поста насчитывал шесть пограничных стражников, сменяемых каждую неделю. В их обязанности входил надзор за перевалом и тропами, патрулирование склонов горы, наблюдение за прилегающей территорией Северной Нурии. Оттуда частенько появлялись банды, и необходимо было заранее засекать подозрительную активность.
Этой ночью в башне находилось девять стражей. Все посты были усилены сразу после известия о нападении Хабрии на Северную Нурию. Разумеется, имперским землям это ничем не угрожало, но лишь временно. Даже последний дурак понимал – имперцы глаза на подобное закрывать не станут, и на носу война с обнаглевшим Фокой. Значит, надо заранее позаботиться об укреплении границы. Правда, заставу пришлось совсем уж оголить, но это тоже временно – скоро подойдет подкрепление с юга, и тогда мимо стражи и мышь не проскочит.
Ночка выдалась та еще – ветер задувал чуть ли не со всех сторон одновременно. Часовые, расхаживая по верхней площадке, кутались в овчины, надвигая на лбы косматые шапки. Хорошо, хоть дождя нет. Тьма кромешная – слишком низкая облачность, лунный свет такую не пробивает. Хорошее время для контрабандистов и бандитов – разглядеть их теперь невозможно. Правда, бродить в такую погоду по горам даже разбойному люду непросто: или шею свернешь, или заблудишься.
Откуда-то снизу, издалека, донесся резкий звук – будто ветка сухая переломилась. По горам загуляло эхо, следом послышалась уже целая серия подобных звуков. Часовые молча кинулись к краю площадки, уставились вниз. Зоркие глаза стражников различили, как где-то в районе заставы загораются желтоватые светлячки, чтобы через миг затухнуть. И странные звуки доносились тоже оттуда.
Один из часовых, многое повидавший за время службы, сориентировался быстро:
– Боги! Там, у заставы, стреляют! Из пороховых трубок стреляют! Быстрее зови десятника!
Десятника позвать не успели. Увы, сегодня часовые допустили промашку – не уберегли свой пост от злоумышленников. Парочка темных фигур подкралась к башне незаметно, и кромешная тьма им ничуть не помешала совершить коварное злодеяние. Фонарей и факелов стража не держала, чтобы не слепить своих наблюдателей, и это сегодня сыграло на руку врагу.
Мрачная парочка свое дело знала хорошо. Обойдя башню по периметру, диверсанты заложили удлиненные цилиндрические предметы в широкие щели меж грубо отесанных блоков. Имперские строители сэкономили на растворе, и камни кое-где уже держались на честном слове. Между собой все эти цилиндры соединили толстенным шнуром. Короткий свободный конец этого шнура оставили под стеной. При этом один из злоумышленников сноровисто присоединил к нему короткую трубочку и, убедившись, что она закреплена надежно, проколол ее запаянный конец кончиком ножа. После этого парочка поспешила удалиться от опасного места. Химический взрыватель, используемый воинами Корпуса Тьмы, не отличался пунктуальностью и мог сработать как через полчаса, так и через пару минут.
На этот раз им повезло – кислота проела пластинку предохранителя вовремя, позволив им удалиться на безопасное расстояние. Неистовое пламя, рванув по нити детонирующего шнура, вмиг домчалось до заложенных зарядов, высвободив сконцентрированную в них мощь. Стены не выдержали, башня превратилась в груду мусора, засыпавшего древний фундамент.
Фундамент, кстати, ничуть не пострадал. Будь взрывчатки даже в сто раз больше, ему бы и это не повредило – Древние умели строить получше имперцев.
Стражники, оказавшиеся под обломками, не увидели, как на другой стороне перевала вспыхивает оранжевое пламя нового взрыва – там располагалась вторая башня. Фока приказал уничтожить все пограничные укрепления.
Логичный ход – если уж собрался объединять Нурию под своей властью, нечего оставлять пограничные сооружения посреди своей новой провинции.

* * *

Общинная стража – это не армия и не пограничная стража. Это пародия на вояк. Она как бы состоит на государственной службе, вот только кормит их община. Империя дает им немного: скромную пенсию по старости, убогое оружие и полномочия по несению охранной службы на общинной земле. Требует, правда, тоже не слишком многого – элементарных мер по соблюдению порядка на вверенной территории.
Бутчиз был общинным стражником, а Нкор – слугой местного аристократишки. Земли общины протягивались по левому берегу реки, баронские земли – по правому. Вопрос: кому охранять мост? По закону, община или аристократ, на чьих землях имеется мост, пригодный для телег, обязаны день и ночь держать на нем стражу. Местная община уже не первый год воевала с бароном, пытаясь доказать, что заниматься этим должен именно он. Барона их доводы не убеждали – он считал, что все должно быть как раз наоборот. В данный момент был установлен некий шаткий паритет – взбешенный префект, до которого докатились слухи об этих глупых дрязгах, приказал выставлять охрану с обеих сторон. Разумеется, долго это не просуществует – обе стороны остались недовольны и просто так ситуацию не оставят. Но пока что приходится держать двух стражей там, где вполне достаточно одного.
Пока не темнело, Нкор исправно торчал на своем правом берегу, делая вид, что на нем здесь все держится. При этом он не уставал бросать завистливые взгляды в сторону левого берега. Там, у Бутчиза, обстановка была несравнимо удобнее: маленькая уютная караулка из тонкомера, крытая тесом, и легкий деревянный шлагбаум, запирающийся на замок, вместо тяжеленной рогатки. Ни одна телега без разрешения не проскочит, а чтобы открыть, много силы не понадобится. Община о своем стражнике заботилась гораздо лучше, чем барон. Тот на караулку поскупился, и Нкору приходилось укрываться от дождя под скромным тростниковым навесом. А уж если при этом ветер дул, то вовсе жить не хотелось, глядя, как Бутчиз грызет орешки у окошка своей уютной караулки.
Честные люди по ночам в Империи не шастают, и вечером всякое движение по дороге прекращалось. Барон тоже в поздний час не горел желанием проверять, чем занимается его стражник, и Нкор без опаски переходил на чужой берег – коротать ночь в общинной караулке, проклиная скупость аристократов. Бутчиз, в свою очередь, тоже завидовал коллеге, но уже по другому поводу – из-за имущественного положения. Бутчиз ведь общинник, денег почти не получает, живет, как и все, со своего надела, с той лишь разницей, что надел его обрабатывают общинники. Человек – такое подлое создание, что на совесть работает редко и только лично для себя. Для Бутчиза на совесть никто работать не желал, и урожаем он был хронически недоволен. Доля от мясозаготовки его тоже не радовала – вечно кости и жилы норовили подсунуть, да и в семенном зерне больше сорняков, чем ржи. А если вспомнить о размере пенсии, которую ему по старости скоро назначит префектура, то и вовсе обидно – не хватит пару раз в кабак заглянуть.
У Нкора все не так (если смотреть со стороны завистливыми глазами). Земли у него нет вообще – продуктами его снабжает управляющий барона, и кормят его на совесть. Вчера вот приносил голубей, фаршированных гусиной печенкой с овощами. Бутчиз жизнь прожил – и подобного деликатеса не пробовал. И пусть это всего лишь объедки с барского стола, но питаться подобными блюдами несравнимо приятнее, чем опротивевшей гречкой и мучной похлебкой. Пенсия Нкору не положена, но никого из слуг барона по старости на улицу не выгоняют – все доживают свой век при замке, в тепле и сытости. А еще Нкор может зашибить пару монет, просто не открывая свой шлагбаум и делая вид, что дремлет, не обращая внимания на шум возничих. Зачастую это заканчивается тем, что ему кидают пару медяков, и он, как по волшебству, мгновенно просыпается от этого звона. Жаловаться на него бесполезно – барону нет никакого дела до мелких приработков его слуг. А попробуй такое устроить Бутчиз – под общинный суд может попасть. Позору потом не оберешься.
Нкор, заявившись в караулку, первым делом достал из сумки пару кусков мясного пирога – в один впился сам, другой протянул Бутчизу:
– На-ка отведай. С тертым чесноком и виноградным соусом. Ты небось и не пробовал такого ни разу.
Бутчиз, осмотрев свой кусок со всех сторон, суетливо стряхнул приставший мусор, осторожно задвигал гнилыми зубами, не обращая внимания на то, что над этим куском уже успели с краю поработать чьи-то челюсти.
– Хорошая у тебя жизнь, Нкор. Жрешь как барон, и не надо над этой проклятой землей трястись.
– Барон своих слуг не забывает, – важно заметил стражник.
– А чего же он тебе караулку до сих пор тогда не поставил? – с насмешкой уточнил Бутчиз.
– А зачем? Он через неделю на балу будет, у наместника. Они друзья старые. Тот префекта поставит на место, и потом ты один тут будешь ночами зад морозить. Мост общинный – вот сами за ним и следите, у нас и без него дел невпроворот.
– Это какие такие у вас важные дела?! – вскипел Бутчиз. – Лягушек в пруду гонять?! Да мы до Столицы дойдем, до Совета! Виданое ли дело, чтобы разные баронишки так нагло общину ущемляли! Не по закону это!
– Вы еще императору пожалуйтесь, – хмыкнул Нкор. – Да кому вы нужны в Столице, с этим старым деревянным мостом?
Бутчиз не успел ответить коллеге – с улицы донесся знакомый шум.
– Никак телега подъезжает? – удивился Нкор. – И кого это в такую темень понесло в дорогу?
– Может, опять солдаты? – предположил Бутчиз. – Пару дней назад тоже в потемках отряд прошел.
– Непохоже – с общинного берега идут, северного, а солдаты все время с нашего приходят, южного. День за днем идут в последнее время, будто их там, на севере, телятиной кормить пообещали. Пойду-ка я выгляну.
Бутчиз решению баронского стражника был только рад – не хотелось подниматься самому. Впрочем, Нкор выйти из караулки не успел – открыв скрипучую дверь, он резко запнулся на пороге, попятился назад, уперся спиной в стену, неловко присел, захрипел, завалился набок. Разглядев в груди Нкора короткую арбалетную стрелу, Бутчиз понял – дело плохо. Это не бродяги и не подвыпившие крестьяне – этих ребят не разогнать с помощью ругательств и размахивания тупой алебардой.
И на кой он вообще пошел служить в стражу?!
Бутчиз не стал хвататься за алебарду. Плюхнувшись на пол, он забился под лавку, надеясь, что здесь его не заметят. Если убийца (убийцы) не знает, что стражников сейчас двое, то все может обойтись.
Тройка мрачных мужчин четко выполнила свою работу. Один, заглянув в караулку, подсветил фонарем на тело Нкора и, убедившись, что тот мертв, вышел, захлопнув дверь ударом ноги. Арбалетчик его страховал, стоя у телеги, а третий злодей, не теряя времени, уже полез под мост минировать опоры.
С телеги выкатили бочку, затащив ее на середину моста, выбили крышку. Вонючая густая жидкость растеклась по настилу, пропитывая сухие плахи и бревна. Сапер, работавший внизу, тихо выругался, когда просочившиеся капли начали барабанить по голове. Выбравшись, он кивнул товарищам – все, можно ехать дальше, сегодня надо успеть уничтожить еще два моста.
Убийца Нкора на ходу открыл фонарь, поднес к огню кусок пенькового фитиля, дождался, когда волокна, пропитанные селитрой, жадно затлеют, бросил за спину, в лужу зловонной жидкости.
Бутчиз рискнул покинуть свое убежище, когда шум удаляющейся телеги затих. К тому времени настил моста полыхал вовсю, а от деревни к реке двигалась вереница огней – народ, прихватив факелы и фонари, спешил к пожару. Стражник, не мешкая, схватил деревянное ведро, кинулся к реке. Сомнительно, что даже тысяча таких ведер поможет справиться с пожаром, но не сидеть же сложа руки? На бегу он утешал себя тем, что настил скоро прогорит, рухнет в реку, а массивные опоры из мореного дуба огонь повредить не сможет. На них быстро уложат новый мост – работы на несколько дней. И Бутчиза вряд ли будут сильно ругать – что он мог поделать против банды таких головорезов со своей жалкой алебардой?
Приступить к тушению Бутчиз не успел. Фитиль, вспыхнув от пламени пожара, донес огонек до медной трубочки, закрепленной на детонирующем шнуре, и через миг сработали все заряды. Опоры, простоявшие около века, переломились, будто сухие лучинки, – бойцы Корпуса Тьмы разрушать умели. А как иначе, если их этому учили годами?
Подбежавшие крестьяне увидели жалкие огрызки сокрушенных опор, разбросанные по округе горящие клочья настила, непригодные теперь к использованию, и обезображенный труп Бутчиза. Стражу размозжило голову бревном.
Двадцать шесть телег сейчас колесило по имперским землям, примыкавшим к Тарибели, или, как называли эту провинцию хабрийцы, Южной Нурии. Все они занимались одним и тем же – уничтожением мостов. Смехотворная стража помешать им не могла. Маршруты были продуманы заранее – ни одна из групп не пересекалась с другой, у каждой были свои цели. Если ничто не помешает, к утру они уничтожат более полусотни мостов. А если имперцы не хватятся, то и на следующую ночь продолжат заниматься тем же.

* * *

Группа подгулявших в придорожном трактире офицеров, догоняя свой полк, попала в засаду – нетрезвых вояк перестреляли из кустов, положив в один арбалетный залп. Немыслимая сноровка нападавших не оставила воякам ни единого шанса.
Полк, спешно перекидываемый в Тарибель, остановился на ночевку в чистом поле. Стреноженных коней оставили под присмотром часовых, утром они их погонят к пруду, на водопой. И конечно, никто не догадается, что в темноте к берегу пруда подкралась некая темная личность и что-то туда вылила из пузатой бутылки.
Гонец не щадил лошадей, меняя их на каждой станции. Приказ, который он вез, не терпел задержки. Спешка его и подвела – на полном скаку бедняга налетел шеей на тонкую веревку, растянутую над дорогой. Запечатанный конверт попал в руки тех, к кому попадать был не должен.
Другой гонец привез в лагерь саперов странный приказ. Им предписывалось немедленно двигаться на восток, прямо в горы, по единственной узенькой дороге – и где-то там, на другой стороне пологого хребта, заняться ремонтом моста. Гонец выглядел как настоящий, печати на конверте и подписи тоже были не хуже настоящих. Ворчащие саперы вынуждены были прервать ночевку и начать движение к проклятому мосту. Добраться до него они не успели – в одном узеньком месте их накрыло камнепадом, вызванным серией взрывов. Немногих выживших добили из арбалетов или просто перекололи. Вояки, не ожидавшие такого приключения на собственной территории, были полностью деморализованы и серьезного сопротивления не оказали.
Боевые маги – замкнутая каста, даже в суете военных сборов ухитряются оставаться в сторонке. Вот и сейчас они не соблазнились городскими квартирами и остановились в загородном особняке, выделенном наместником. Их уединению не мешали грязная солдатня и вечно нетрезвые офицеры-аристократы.
Увы, недолго они наслаждались отдыхом после долгой дороги. Заряды, заложенные в дымоходах, превратили дом в груду мусора, а бочки с зажигательной смесью, установленные в подвале, сделали из этой груды огромный костер.
Трактир был не из дешевых. Прежний хозяин вел дела очень плохо, да и с виноградной водкой крепко дружил, что не способствовало процветанию заведения. В прошлом году, напившись вдрызг, ухитрился разбить себе череп о край крыльца. Вдова с радостью продала малоценную недвижимость заезжему молодцу с юга, решившему открыть свое дело в Тарибели.
Новый владелец за полгода превратил трактир в бриллиант столицы провинции. Чисто, уютно, клопов нет, стряпня выше всяких похвал, прислуга вышколена и сплошь состоит из милых девушек и молодых красивых парней. Высшие офицеры прибывающих армий быстро оценили плюсы этого заведения и расхватали все комнаты на втором этаже. Они прямо там повадились устраивать военные советы, не подозревая о хитроумной системе прослушивания, устроенной хозяином. Внизу, в общем зале, они нередко позволяли обсуждать дела, не предназначенные для посторонних ушей. При этом они не обращали внимания на слуг, а зря – память у этих девочек и парней была отменная, а уши торчали тоже не для красоты.
А еще из подвала трактира под городскую стену был прорыт подземный ход, выводящий на обрыв рва. При желании через него можно было незаметно покинуть город, минуя заставы, или, наоборот, пробраться внутрь. И труп при необходимости можно вынести без лишних свидетелей – сегодня это было полезно.
На балкон борделя вышел бригадный генерал. Первоначально он хотел просто наполнить легкие настоящим воздухом, а не той смесью винных паров, испаряющегося пота, наркотического дыма и коктейля из ароматов духов, что клубилась внутри. Однако, оценив красоту звездного неба и пение сверчков, решил, что будет просто замечательно, если он справит малую нужду посреди всего этого великолепия. В тот момент, когда военачальник возился с завязками, за спиной его показалась мрачная фигура с удавкой в руках. Удавка уже не нуждалась в намыливании – ее владелец сегодня щедро натер оружие о жирные шеи трех офицеров. Генерал стал четвертым.
Город наводнили войска – не протолкнуться от солдат. Подвыпившего офицера оставили товарищи, но мир не без добрых людей – парочка проезжих купцов любезно помогла ему добраться до постоялого двора. Вот только немного не довели – утопили в уборной, встреченной по дороге. После чего в темном переулке прирезали двоих солдат, оставив в теле одного нурийский нож, чтобы стражникам было о чем подумать.
Хабрия уже воевала с Империей, но Империя об этом еще не догадывалась. В этом мире к такой войне не привыкли. Война – это бой барабанов и полки, марширующие под развевающимися знаменами. В этом мире никто не знал, что противнику еще до битвы можно нанести колоссальный урон, попросту мешая в эту битву вступать. Разрушенные мосты не позволят снабжать армию, а потери среди саперов замедлят ремонт. Перехватываемые гонцы затруднят передачу приказов, убивая офицеров, разрушаешь систему командования. Лошади, уничтожаемые самыми изощренными способами, обездвиживают войска. Диверсии порождают панику и атмосферу всеобщего недоверия.
Несколько сотен воинов Корпуса Тьмы за одну ночь нанесли армии Империи колоссальный ущерб. Как будто грандиозная битва произошла. Вот только в нормальной битве потери более-менее сопоставимы, а сейчас этого и близко не было – хабрийцы и десятка своих диверсантов не потеряли, а имперцев полегло более тысячи. В придачу – разрушенные мосты, отравленные колодцы и водопои, перехваченные донесения и приказы, умершие лошади, сгоревшие склады и взорванные укрепления.
Имперцы не ожидали, что в мирное время у них может загореться под ногами своя же земля, и вели себя на диво беспечно. За что платили кровью.
Приказ наместника об усилении мер по охране границы ничем не помог – темные воины занимались своими делами даже в таких тыловых местах, где не все знали, с какой стороны находится ближайшая граница.
А еще воины Корпуса Тьмы искусно распространяли панические слухи или откровенно провокационные россказни. Они били по самому уязвимому – информационному полю будущей битвы. Армия сражается не в вакууме, а среди населения. Если крестьяне будут хотя бы частично уверены, что вояки заявились сюда воровать общинное добро и насиловать их женщин, то могут возникнуть проблемы. До такой тактики в этом мире тоже никто не додумался.
Новые друзья Фоки оказались весьма полезны – подсказали немало интересного.
Ничего этого в Империи не знали – столь подлая тактика оказалась полным сюрпризом. Первая ночь выдалась для Корпуса Тьмы воистину благодатной – они успели очень многое. И самое смешное – никто сперва даже ничего не заподозрил. Жирные, обленившиеся, тупые имперцы… Давненько им не приходилось сталкиваться с НАСТОЯЩИМ врагом.

* * *

Отряд егерей пограничной стражи, перед рассветом выехавший из ворот Тиона, возглавлял Сеул. Хотя, если откровенно, он не собирался злоупотреблять своими полномочиями – командовать должен полусотник Тиамат. А Сеул – так… просто будет его направлять… иногда. Сведения, полученные от захваченных бандитов, требовали немедленных действий. Даже наместник, оценив информацию, не стал возражать против этой операции. Если логово похитителей удастся накрыть и захватить хотя бы мелких главарей…
Это будет половина победы над их организацией.
Ни столичные гости, ни местные стражи, ни даже люди семьи Ртчи, выступившие на тропу мести совместно с людьми префекта, не подозревали, что война уже началась и они теперь находятся в зоне военных действий. И разумеется, не догадывались о том, что Тарибель стараниями многочисленных сторон готовится превратиться в филиал ада.
Сорок четыре егеря с Тиаматом, два столичных стражника, Сеул, Дербитто и Пулио, Одон с тройкой мрачных мужчин, которых он представил как своих дальних родственников, знакомых с горцами. В отряде всего набралось пятьдесят четыре человека, и двигался он в те края, где вскоре гибель тысяч солдат и мирных жителей станет не более чем мелким эпизодом в мясорубке начавшейся войны.

Глава 5

Новый знакомый Тима оказался тяжел. Очень тяжел. Нечего было даже думать о том, чтобы дотащить его до лагеря. Тим – не слабак, но у него уйдет на это очень много времени, и неизвестно, как бедолага перенесет это путешествие. На голом берегу даже приличную волокушу не из чего сделать. Пришлось наскоро соорудить гнездо из сухих водорослей, закопав в них гиганта с головой, после чего быстро сбегать на другой берег залива, за вещами. Тим перетащил все – от бочонка до парусины. Ему пришлось построить новое жилище. К счастью, здесь, под склоном, нашлось удобное местечко, прикрытое скальным козырьком. Осталось только отгородиться от ветра стенами из камней и парусиной.
Кроме большого веса у древнего человека были и другие недостатки. В частности, от него дико воняло. Тим не был неженкой – среди навоза вырос, но с этим смрадом смириться не мог. Воина время от времени рвало какой-то желтой слизью, а еще он регулярно ходил под себя, что также не улучшало атмосферы жилища. Будь Тим менее терпелив, бросил бы этого благоухающего великана на произвол судьбы.
Не бросил. Не мог бросить. Да и любопытство разбирало – ведь если этот странный человек выздоровеет, наверняка расскажет массу интересного. Если он, разумеется, действительно современник Древних.
А в этом Тим сильно сомневался. Ревизия имущества воина добавила пищу сомнениям. В кошельке нашлось несколько хорошо знакомых Тиму медных монет, вполне современных на вид. Шлем при ближайшем рассмотрении оказался весьма примитивным – кузнецы кочевников изготавливали несравнимо более качественные изделия. Пластины, обшивавшие куртку, были из мягкого железа, секира тоже и близко не лежала возле хорошей стали.
В общем, создавалось нехорошее впечатление, что древний воин украл это оружие и амуницию у какого-то бродяги с побережья Эгоны. Те примерно такую же рухлядь таскали. А еще он оказался нищим – в кошельке ни одной серебряной монеты не нашлось, а в вещах не было ни украшений, ни амулетов.
Ну точно бродяга. Древний бродяга? Сомнительно – откуда у древних бродяг имперские монеты?
Кем бы ни был освобожденный из странного заточения воин – без Тима ему не выжить. Он мог лежать неподвижно часами, а потом забиться в судорогах. Мог открыть глаза, но в них при этом не было ни капли разума. Накормить его не получалось – даже воду Тим заливал ему в горло с великим трудом.
Лекарств не было, да и чем такое лечить, неизвестно. Единственное, что Тим сумел придумать, – сварил для воина бульон. Это было непросто – мало того что нет мяса, так еще и кастрюли нет, чтобы его приготовить. Шлем не подходил – его конструкция была далеко не герметичной. В итоге пришлось использовать бочонок. Воду Тим нагрел раскаленными в костре камнями, кидая их до тех пор, пока она не закипела. В кипяток высыпал крабов, креветок и мясо моллюсков. Камбалы, к сожалению, не было – с рыбалкой Тиму на новом месте не везло.
Полученный после долгих мытарств бульончик воину впрок не пошел. Тим заливал его в рот грубой ложкой, вырезанной из куска древесины, но из гиганта все выливалось наружу – рвотные спазмы накатывались мгновенно. Пришлось отказаться от идеи его покормить. Хорошо, хоть воду его организм принимал, если поить по чуть-чуть.

* * *

Два дня Тим ухаживал за гигантом, а наутро третьего проснулся от холодящего прикосновения металла к шее. Осторожно открыв глаза, увидел над собой уже поднадоевшую бородатую рожу, из-под низко нависших кучерявых волос нехорошо сверкала пара глаз. Причем глаза вполне разумные – воин явно очнулся и действовал сознательно. Обидно, что первым делом ему пришло в голову прижать лезвие секиры к горлу своего спасителя.
– Доброе утро, – с максимальной вежливостью тихо произнес Тим.
– Ты уверен, что оно доброе? – хрипло уточнил воин. – Я вот, к примеру, не уверен, что для тебя оно такое уж доброе.
– Убери секиру, я не причиню тебе вреда.
– Последний раз, когда я на такие слова повелся, остался без куска уха. Ты кто такой и откуда здесь взялся?
– Я Тимур из рода Ликадов, сын Сергея, что безродный, мать моя Энеяна из рода Ликадов, выносила шестерых детей, вырастила одного. Родители мои покинули этот мир. Здесь я не по своей воле – мой корабль погиб среди льдов, и теперь я пробираюсь на север, к людям.
– Ох ты и отвечаешь! Ты что, степняк? Из Эгоны, что ли?
– Да, я оттуда. Накх.
– Тухлые боги, и какая же лошадь тебя занесла в это вонючее место?! Вот уж не думал здесь накха встретить. Меня, кстати, зовут просто – Ап. От мамы я сбежал, когда она хотела продать меня какому-то вонючему любителю детских попок, а отец мой и вовсе неизвестно кто – при мамочке-шлюхе им мог быть кто угодно. И я что-то ничего не пойму – откуда ты здесь взялся и где все остальные?
Тим, теряя терпение, повысил голос:
– Я приплыл на этот берег на плоту. Здесь, среди руин, нашел тебя. Ты стоял как статуя, весь в глыбу льда закован с головой. Но это был не лед – что-то вроде волшебного стекла. Когда я сумел его разбить, оно растаяло бесследно. А ты очнулся, и я тебя два дня пытался вылечить – кормил, поил и убирал за тобой. Я не жду благодарности, но, может быть, уберешь наконец свою секиру? Она мне шею почти заморозила.
Ап, почесав затылок, настороженно уточнил:
– А не врешь?
– Взгляни на уголок лезвия – его съела ржавчина. Это случилось потому, что твое оружие выглядывало изо льда. А все остальное как новенькое, да и ты не умер, хотя прошло много лет.
Осмотрев секиру, Ап наконец убрал ее от горла Тима и вздохнул:
– Жив-то я остался, но вот не помню всего этого, хоть убей. И чувствую себя совсем погано.
– Ты разве не помнишь, как попал в этот лед?
– Я? Ничего я не помню. Помню только этот проклятый туман, что повалил из гробницы. Мне стало разъедать глаза, и я их прикрыл. А как открыл, оказался тут. Вот как за секиру не ухватиться при таких делах?
– Туман? Какой туман? Ты стоял с секирой над головой, будто собирался кого-то ударить.
– Ну да. В этом тумане кто-то бегал. И мне показалось, что бегает он за мной. Вот я и изготовился – ничего хорошего в таком тумане бегать не будет. А туман этот еще… Слушай, Тимур, а не выйти ли нам на улицу для разговора? Ты уж меня извини, но в твоей пещере воняет, будто в забродившей выгребной яме.
– Вообще-то это воняет от тебя – с пещерой все в порядке.

* * *

Как Тим и подозревал, Ап не имел ни малейшего отношения к Древним. Он говорил на южноимперском диалекте, перемежая его с эллянскими словечками, и о Древних знал лишь то, что они испохабили мир несколько тысяч лет назад, а потом исчезли, оставив после себя развалины, Небесный шрам и язвы. На берег Атайского Рога Ап попал вместе с шайкой клингеров. Их предводитель был непрост и имел кое-какую информацию об этом месте. Он уверенно заложил несколько траншей и шурфов. Через неделю работы под одним из камней нашли засыпанную галерею, облицованную гранитными плитами. Расчищая ее, клингеры наткнулись на бронзовую дверь, за которой обнаружилось подземелье.
После этого момента Ап уже помнил не все. Пока клингеры обсуждали находку и готовили фонари, из подземелья начал выползать туман. Он стремительно расползался по округе, и вскоре из-за него уже трудно было свои ноги рассмотреть. Потом Ап смутно помнил, что бежал к берегу со скоростью перепуганного зайца. Но его что-то неумолимо догоняло, и, осознав, что уйти не получится, он развернулся, намереваясь дать бой. И все: следующее, что он увидел, был потолок жилища Тима.
И самое главное – Ап упорно не мог поверить, что провел в ледяном заточении много лет. Он уверял, что берег за это время ничуть не изменился, и доказывал Тиму, что клингеры, возможно, так и продолжают свои поиски здесь, а их корабль стоит чуть дальше, скрытый скалами. Спорить с ним не хотелось, и Тим предложил прямо:
– Ты сможешь дойти до стоянки корабля? Извини, но донести тебя мне не под силу.
– Тимур, да Ап на своих ногах не сможет идти лишь в одном случае – если их отрежут. Двигай за мной, наше корыто укрыто неподалеку, ты и запыхаться не успеешь.
Вопреки своим бодрым заверениям идти Апу было нелегко – приходилось опираться на секиру и огибать многочисленные неровности рельефа. Тим, разумеется, не запыхался – он при желании ползти смог бы с большей скоростью. Новый знакомый, пройдя сотни три шагов, замер на берегу крошечной бухточки.
Корабль в бухточке был. Деревянная посудина простояла здесь не один десяток лет. Ее заливали дожди и засыпал снег, древесину точили обитатели залива, а на палубе чайки строили свои гнезда. Днище прогнило, остов давно уже лег на дно, из воды, будто ребра огромного кита, торчали выбеленные шпангоуты с кусками трухлявой обшивки.
Тим, оценив унылую картину, тактично поинтересовался:
– Ты до сих пор уверен, что провел в ледяной глыбе не слишком много времени?
Ап выразил свои эмоции парочкой столь колоритных фраз, что, будь жив боцман «Клио», затрясся бы от зависти. Затем начал высказываться уже более содержательно:
– Этот корабль стоит здесь со времен сотворения мира – не иначе. Так сколько же времени я просидел в этом твоем волшебном льду?
– Не знаю. Ты помнишь, какой тогда год был по имперскому исчислению?
– Откуда мне знать – я хорошо считать умею только до двенадцати, дальше мне уже нелегко запоминать.
– А кто был Императором, когда ты сюда попал?
– Тот же, кто и всегда, – Император.
– А как его звали до короны? Когда он был еще простым принцем?
– Да что ты такой любопытный! Ты еще спроси, как звали моего папашу!
– Ап, не горячись – просто хочу узнать, сколько времени ты здесь простоял.
– Да я тебе и так скажу – очень много времени. Очень! Смотри сам – наш корабль успел сгнить. Он, конечно, был и тогда не особо новеньким, но достаточно крепким. А сейчас? Труха одна осталась. Пойдем со мной. За той скалой у нас лагерь был.
– Ты думаешь, там что-то могло уцелеть?
– Раз судно здесь, значит, никто отсюда ног не унес. Раз все погибли, могло добро остаться какое-нибудь. Нам не помешает пошарить там.
Доводы Апа были разумны, и Тим поплелся за ним. От лагеря, разумеется, ничего не осталось. Но под скалой клингер с триумфом указал на кучу хлама:
– Вот! Сюда мы скидывали все, что находили. У нас был паренек с задатками мага, он эту рухлядь изучал. Иногда бесполезный на вид черепок может оказаться до жути дорогим амулетом. Вот он это и должен был определять.
Тим, присев, бегло осмотрел содержимое кучи. В основном здесь были куски керамики и стекла, выделялся размерами отшлифованный каменный шар размером с детскую голову, под ним зеленела пятнами коррозии бронзовая пластина. Мелкие, почти насквозь прогнившие изделия из металла идентифицировать было невозможно. Понять, для чего служила фарфоровая вещь, похожая на плывущую утку с оторванной головой, тоже не получалось.
– Это мусор, – констатировал Тим. – Теперь я понимаю, почему ничего не нашел на месте ваших раскопок, – вы все сносили сюда. Мне даже осколка кувшина не попалось.
– Плохо смотрел. Это старье, валяясь на поверхности, обрастает разной пакостью и просто грязью, отличить от камня не так-то просто. А еще лучше сразу браться за лопаты – самое ценное всегда под землей.
Тим из кучи хлама вытащил низкую стеклянную вазу с выбоиной по краю.
– Вот эта вещь пригодится. Можно использовать как миску. И вон, дно от кувшина тоже уцелело. Если отмыть, тоже миска выйдет. Больше я ничего ценного не вижу. Разве что кусок этой бронзы.
– Металл не тронь! От металла Древних все беды. На вид простая железяка, а кинешь в карман, так она тебе зад до черноты пропечет. Слыхал я о таком не один раз. Ведь без мага никак не понять, есть ли какой подвох. Мы, когда металл находим, даже руками его не касаемся – длинными щипцами хватаем, так и тащим. За стекло можно браться и за простую керамику тоже. А вот просвечивающиеся черепки бывают тоже с неприятностями. Пошли-ка, Тим, назад, подальше от этой кучи. И кстати, а что ты тут вообще жрешь? Это я к тому говорю, что не откажусь, если угостишь.

* * *

Аппетит у Апа оказался под стать его телосложению. Даже немощь, вызванная годами странного заточения, на нем не сказалась. Гигант, добравшись до жилища, присел на песок у костра – его явно обессилила эта недолгая прогулка. Тим предложил ему свои запасы моллюсков, достав их из ямки, засыпанной мокрыми водорослями. Ап не стал возиться с огнем – сожрал их сырыми, раскалывая раковины камнями. Уничтожив все съестное, он воспрянул духом и, набравшись сил, начал бродить за Тимом по обнажившемуся берегу. Помогать в ловле креветок и крабов он не лез, но исправно таскал за ним бочонок, складывая в него добычу.
Или моральная поддержка сказалась, или день был удачным, но до прилива Тим успел наловить множество морских обитателей. Креветок десятка четыре, дюжину крабов, полтора десятка устриц и мелкую, в пару ладошек, камбалу, обнаруженную в одной из луж. Кроме того, многоопытный Ап указал Тиму на часто встречающиеся длинные листья какой-то сочной водоросли, заявив, что она съедобна. Тим, распробовав водное растение, признал его правоту. Не сказать чтобы слишком вкусно, но есть можно без отвращения. Хоть какое-то разнообразие в меню.
Совместный труд сближает, и к костру «робинзоны» вернулись уже практически друзьями. Выслушав жалобы Апа на жуткую вонь, исходившую от одежды и тела, Тим предложил ему устроить баню. Дров хватало, и, накаляя в костре камни, можно прилично нагреть воду в яме, выкопанной в песке. В качестве стенок «ванной» можно использовать кусок парусины. Она, конечно, не герметична, но если не переусердствовать с уровнем воды, то уходить в стенки влага не будет.
Апу идея Тима понравилась, и они тут же принялись ее реализовывать. Гигант долго оттирал свое тело пучками водорослей и песком, затем в той же воде прополоскал одежду, после чего расселся голышом у костра, молча наблюдая за тем, как Тим возится с ужином.
Ужин съели также молча. Причем Тим с сожалением убедился, что аппетит у Апа ничуть не уменьшился. Он не успокоился, покуда не осталось ни крошки съестного. Здоровяк уплетал креветок прямо с панцирями, да и от крабов оставлял немногое. Даже безвкусные водоросли не пощадил – умял без остатка. И куда в него столько вмещается? И как при таком прожорливом спутнике надеяться на создание хотя бы минимальных запасов?
Ап, будто прочитав мысли Тима, покопался в объедках, выбрал спинку краба и, тщательно обсасывая ее, поинтересовался:
– И какие у тебя планы? Что ты собирался здесь делать?
– Я хотел несколько дней провести на берегу залива – здесь легко добывать еду. Потом, собрав запас устриц, пошел бы на север, по берегу моря. Время от времени останавливался бы в местах, похожих на это, пополнял бы свои запасы и отъедался. Так бы потихоньку и дошел до обитаемых краев.
– Это ты дельно придумал. Тут и впрямь лишь одна дорога – по берегу. Хотя, если напрямик, через холмы, говорят, короче выходит гораздо. Но как сказать: идти по язве – это тебе не по сосновому бору топать. По берегу оно, конечно, несравнимо надежнее. Только берег этот ровный почти везде, бухт вроде этой немного. А я так понимаю, что добывать еду на нем потруднее будет.
– Да, трудно. Там в прилив тоже лужи остаются, но добычи в них почти не попадается. Наверное, живности мешают волны на мелководье.
– Так я, выходит, стрескал все твои запасы? – огорченно встрепенулся Ап. – Ну ты извини – я не подумал.
– Да все нормально – тебе надо хорошо питаться, набираться сил.
– Да нет, Тимур, тут не в силах дело. Я такой с детства – готов быка сырым слопать, лишь бы пастух отвернулся. Сколько ни дай, мне все мало. Прямо не брюхо, а бездна. Даже не знаю, что со мной такое. Уж сколько меня маменька за это лупила, а так и не выбила. Сегодня я слабоват, твоя правда, но завтра с тобой вместе по этим лужам попрыгаю. Я холода не боюсь, да и шустрый, хоть с виду про меня такого не подумаешь. Наловим мы с тобой побольше всего и ракушки оставим на будущее. Думаю, пару дней тут можно посидеть, а потом дальше двигать. Нечего нам в этой дыре рассиживаться.
– Ап, если идти по берегу, мы в конце концов доберемся до границы Ании. Ты там бывал?
– Бывал, конечно. Редкостная дыра эта Ания, а почти все, кто там живет, – подлые воры. У меня анийцы увели плащ, причем так ловко, что я ничего и не заметил. После этого даже ходил, под ноги поглядывая, чтобы ботинки на ходу не сперли. Плохое это место, но ты прав – отсюда больше некуда идти.
– Ания тогда была с Империей или сама по себе?
– Парень, да если ты граничишь с Империей, значит, ты с ней. Или вы там, в своей Эгоне, кроме как про коз, ничего не знаете?
– Значит, Ания уже тогда была в Альянсе?
– Что? Какой такой Альянс? В очень мрачной заднице была твоя Ания. Или это слово теперь иначе называется? Надо запомнить… Альянс, говоришь…
– Так ты не знаешь, что такое Альянс?
– Первый раз слышу.
– Это военный союз, создан имперцами. В нем несколько стран вроде Ании, и у них общая политика. Если нападают на одну страну Альянса, все остальные мгновенно объявляют войну. Это ведь знают все. Раз ты не знал, значит, ты попал сюда еще до его образования. А это было сорок четыре года назад, если не ошибаюсь.
– Да хоть сто сорок четыре – какая мне разница? Родных у меня нет, если не считать много раз проклятую мамочку, а друзья мои здесь сгинули. Сам по себе я теперь. А если человек сам по себе, какая ему разница, сколько он проторчал тут? И насчет этого твоего Альянса… При мне уже бывало такое, что если кто-то на кого-то полез, то делал это с оглядкой. А то ведь окажется, что добыча твоя перед этим преданно у имперцев вылизывала все, что можно и нельзя, и те мигом в дело вступают. Вот эта Ания как раз из таких. Мелкая страна, и люди в ней мелкие, особенно в столице. Надо будет там не задерживаться – не люблю я их, да и вредно там долго торчать… Мы дальше подадимся – к Шадии или Хабрии, а может, в Нурию. Да не, ну ее, Нурию… там ботинки с ногами вместе спереть могут.
– Мне в Империю надо.
– Да зачем тебе туда надо? Степняков имперцы не сильно уважают, будешь ты там на правах деревенского дурачка – прибьют, и ничего им за это не сделают.
Тим, чуть подумав, вкратце рассказал Апу свою историю, начиная с того момента, когда в степи нашли следы пешего чужака. Он поведал о битве с черным человеком, о железной машине, с небес напавшей на становище, и о том, как Тим взорвал ее гранатой из аварийного комплекта космического корабля. Очень детально описал страшное состояние Егора Лемешко и свои мысли насчет возможности его излечения. Затем без лишних подробностей поведал о пророчестве, которое хитрый дед Ришак подогнал под то, что случилось с его внуком. Не умолчал и о постыдном эпизоде в Тувисе, когда шайка шлюх и бродяг едва не утопила Тима в сточной канаве, после чего он, оставшись голым, разгромил бордель, совершив при этом ряд убийств и членовредительств. Вкратце поведал о плавании на «Клио» и трагической судьбе корабля. И завершил свою историю коротким выводом:
– Теперь, Ап, ты должен понимать – мне действительно надо в Империю.
Ап слушал его очень внимательно и, даже если чего-то не понимал, никогда не перебивал. Выслушав последние слова, гигант, призадумавшись, кивнул:
– Да, я тебя понял. Тим, ты молод, и ты позволяешь судьбе вести себя за собой, а это путь для слабых. Я тебя мало знаю, но у меня глаз наметан – тебя ждет что-то большее, чем… Не могу сказать, слова путаются… Ладно, ты вот о чем подумай – вся эта шайка твоего деда сейчас тебя использует для своих замыслов. Ты это понимаешь?
– Конечно, понимаю.
– Вот! И ты послушно делаешь то, чего они хотят. Тебе это надо? Нет – это надо им. А надо делать то, что выгодно тебе. И самое трудное, что подвластно только самым сильным, – добиться того, чтобы те, кто хочет тобой управлять, захотели при этом делать то, что тебе надо. Получится, что всем будет хорошо – они считают, что ты в их руках, а при этом делают то, что тебе требуется. Вот это тебе под силу – есть в тебе какая-то хитрость сильного. Не выросло еще толком, но есть. Я это чую.
– Если ты такой умный, почему оказался здесь?
– Я не умный, я просто хитрый. Хотя, будь я грамотным, может, и по-другому моя жизнь обернулась бы… Судьба сталкивала меня с самыми разными людьми, и у каждого я чему-то учился. Учиться мне по душе. Если бы родился в нормальной семье, а не… Эх… Ладно, Тим, что-то я носом клевать начинаю – разморило меня как-то. Спасибо за сытный ужин, поползу я в пещерку, в эти водоросли. Только одежду прихвачу – просохла уже на ветерке. Ты идешь со мной?
– Нет, Ап, посижу еще у костра, мне это нравится.
– Ну сиди-сиди, только не усни так, сидя. Говорят, почти у всех степняков морды обгорелые из-за этой вашей привычки клевать носом у огня.
Тимур, не удержавшись, уже в спину Апу добавил:
– Может, ты и прав – я будто степная колючка, которую катает ветер, без своей воли и без своих желаний. Куда дует ветер, туда меня и несет. Но сейчас я хотел попасть в Империю не из-за этого «ветра». Я очень хочу, чтобы к Егору вернулся разум. Он – последний, кто связывает меня с небесами. И он мой друг. У нас никто не смог ему помочь, я мечтаю, что способ есть и имперцы его знают.

* * *

Денек выдался великолепный. Ветра почти нет, водную гладь залива нарушает лишь легкая рябь. Солнце поднялось в чистое небо и начало припекать с самого утра. К полудню стало даже жарковато, и Тим начал удивляться скудности растительности – при таком климате тут обязательно должны быть деревья. Даже не верилось, что неподалеку сверкает ледяными вершинами замороженный материк, да и льдины на берегу выглядели неуместно.
Судьба, сжалившись над «робинзонами», расщедрилась на богатые дары. Тим совместно с Апом наловил немало креветок, крабов и моллюсков, насобирал много съедобных водорослей. Уже после прилива, рыбача с низкой скалы, удалось вытащить парочку увесистых рыбин. Ап, забраковав «рецепт» Тимура, камбалой занялся собственноручно. Он не стал прожаривать ее на углях, а испек в золе, предварительно завернув в водоросли и обмазав эти клубки глиной. Блюдо получилось великолепным: от одного запаха слюна во рту плескаться начинала.
Несмотря на богатый улов, после ужина уцелели только моллюски – их решили не трогать, оставляя про запас. Ап, с его аппетитом, опять доел всех креветок, крабов и водоросли. Затем он до потемок сооружал деревянную острогу, обещая Тиму, что завтра с ее помощью наловит немало рыбы.
Ап не соврал. Проснувшись перед рассветом, гигант принялся бродить по кромке берега, обшаривая взглядом каждый камешек. Ветра не было, волн тоже, даже ряби не наблюдалось. На дне залива можно было различить каждую соринку – вода здесь будто чистейший хрусталь.
Наблюдательный Тим давно заметил, что вдоль той линии, где воды соприкасаются с берегом, постоянно снуют мириады крошечных созданий, а песок здесь кишит мелкими ракообразными, при опасности норовящими или закопаться, или свернуться в клубок. Оказывается, этот факт был прекрасно известен рыбам – в темное время суток и на рассвете они заявлялись сюда на кормежку. Ловкий Ап сумел наколоть на свою острогу три увесистые камбалы и жирную серебристую рыбину с мелкими красноватыми глазами.
Но на этом гигант не успокоился. Когда прилив залил берег и пришлось прекратить сбор добычи, он, раздевшись, устроил заплыв к плоскому камню, выступающему над водой в паре сотен шагов от берега. Там Ап занялся нырянием. Тим, беспокоясь за здоровье товарища, криками призывал его прекратить это опасное занятие: купание в ледяной воде до хорошего не доведет. Но здоровяк не обращал на его вопли ни малейшего внимания – продолжал заниматься тем же. Замерзнув, подолгу отдыхал на камне, затем опять устремлялся ко дну.
Лишь когда солнце скрылось за обрывистым берегом, Ап вернулся назад, притащив завернутый в кусок парусины улов – почти шесть десятков отборных «устриц», причем самых крупных Тим не мог обхватить ладонью. Таких экземпляров он еще не встречал – очевидно, они предпочитали жить на приличной глубине.
За такие свершения Апу можно простить чрезмерный аппетит – клингер оказался полезным спутником. За ужином, уплетая улов, он даже заявлял, что если моллюски живут в полосе морского прибоя, то он и там их достанет, так что будет что ловить по пути. И вообще мужчина – не боров, спокойно пару дней может посидеть на голодном пайке.
Все это Ап высказывал с целью склонить Тима ускорить уход из этого места. Тот и сам был не против: сидеть здесь и дальше – только время терять. Гигант, похоже, полностью оправился от своей немощи, сам Тим тоже чувствует себя превосходно. Небольшой запас моллюсков у них имеется – если не усердствовать, то на пару дней можно растянуть. А за два дня по берегу уйдешь очень далеко – наверняка по пути найдется местечко вроде этого, где легче будет восстановить силы и пополнить запасы.
Поужинав, товарищи решили, что завтра, встав пораньше, наловят рыбы, креветок и крабов, после чего обогнут залив и направятся на север.

Глава 6

Многие искренне считают, что жизнь принца – это сплошное удовольствие. Принц Монк таких людей даже идиотами не считал – это явно низшие существа, по умственным способностям находящиеся приблизительно на уровне хлебной плесени. Даже его братец Олдозиз, чья жизнь подобна существованию ухоженного комнатного цветка, не всегда мог позволить себе то, чего ему очень хотелось. А ведь лучшее в мире удовольствие – это полное удовлетворение своих желаний.
Вот и сейчас, сидя на заседании Императорского Совета, Монк не мог удовлетворить и малой доли своих желаний. В данный момент, к примеру, ему очень хотелось построить всех собравшихся в две шеренги и кинуть жребий, по которому одна из шеренг отправится прямиком на виселицы. Причем обойдутся шершавыми веревками, без мыла, да и удавливать их будут медленно, не разрывая позвонков. А вторую половину он лично передушит – голыми руками. Графа Тори Экского, первого председателя Совета, при этом поставит отдельно – он ведь достоин большего. Даже трудно придумать для него что-то подходящее… Может, на кол посадить? Хоть он и потомственный мужеложец, но даже ему это не покажется приятным. Хотя кто знает… Засунуть его в железный ящик и подвесить над огнем? Неплохая мысль – главное, чтобы лицо при этом не закрыть: уж очень хочется понаблюдать за его физиономией в этой непростой жизненной ситуации.
Граф Тори, не подозревая о садистских мечтах принца, продолжал свой доклад:
– Таким образом, уже в течение месяца мы сможем получить от гильдий сумму, которой нам хватит до зимы, при условии, что война не закончится раньше. Если все же закончится раньше, то выйдет неплохая экономия. Но как указал нам сейчас его светлость принц Монк, гильдийцы требуют особых гарантий возврата своих средств. Я правильно понимаю ситуацию?
Принц небрежно кивнул, при этом мысленно представив, как граф Тори корчится в железном ящике, подвешенном над огнем. На раскаленных стенках пузырятся моча и слюна, губы лопаются в непрекращающемся крике, в ноздри бьет вонь поджаренных испражнений и горелых волос. Первый председатель, не подозревая о жутковатых мечтах Монка, продолжил:
– Если мы гарантируем возврат до зимы от лица Совета и принца, то нам следует согласиться с их основным требованием. Они предлагают в случае, если деньги не будут возвращены до зимы, на один год упразднить подоходный налог, отменив его выплаты и учет. При этом сам долг будет считаться погашенным. По нашим подсчетам, сумма, которую они на этом выгадают, несколько превышает выплаты по долгу. Но не следует забывать, что на целый год мы сможем сократить количество чиновников, занимающихся учетом доходов гильдий, что приведет к экономии немалых средств. Таким образом, их условия вполне справедливы и выгодны для нас. Война, затеянная столь неожиданно, потребует огромных затрат, причем деньги нужно найти немедленно. Королевский Совет предлагает вам, ваша светлость, воспользоваться именно этим предложением. Война – это прежде всего деньги, а уж потом все остальное. Хабрия – это не та страна, на которой легко сэкономить.
В этот момент перед затуманенным взглядом принца возникло видение, как от жара у графа Тори лопаются глаза, а во рту начинает тлеть язык. Встрепенувшись, Монк неожиданно поинтересовался:
– Мой любезный граф, не могли бы вы мне пояснить еще одну вещь?
– Ваша светлость, я весь в вашем распоряжении. Все, что в моих силах, – только скажите.
– Вот скажите мне – кто в Империи самый главный? Не отвечайте – я сам отвечу. Империей правит император. Так? Так! Без помощников ему не обойтись, и самые ближние объединяются в Совет. Так? Так! Так почему мы живем в Империи, правит нами император, а круг его ближайших помощников называется «Королевский Совет»?! Почему?! Я вам на это отвечу – это потому, что у нас, в Империи, слишком много врожденных уродств. При этом наиболее распространено отсутствие головного мозга и перестановка плечевых суставов в область ягодиц. Самое обидное, что люди, страдающие этими врожденными недугами, зачастую ухитряются добиваться высокого положения. Это вообще-то неудивительно – ущербные всегда стараются держаться друг за друга, поднимать своих убогих повыше, а тех, кто на них непохож, спихивают вниз. Вот и получилось, что сейчас таких калек в этом зале большинство. И не только в этом – они захватили уже весь дворец и прилегающую территорию. Ими оккупирован совет провинций, министерские дома и Немерват. И что меня печалит больше всего – об этом знает вся Империя. Те же гильдийцы прекрасно все понимают и без зазрения совести используют недостатки наших убогих, блестяще приспосабливая их к личной выгоде. У купцов глаз наметан – они с одного взгляда определяют безмозглых и тех, у кого руки растут из срамных мест.
На последних словах принц окинул взглядом присутствующих, причем этот взгляд был настолько красноречив, что все почувствовали себя теми самыми убогими калеками.
– И вот в нашем случае что делают почтенные гильдийцы? А ничего особенного – они приходят к безмозглым уродцам и суют им свои так называемые «предложения». Что они предлагают? А ничего особенного – они предлагают профинансировать нашу войну с Хабрией. Казна ведь сейчас не слишком полна, и все это прекрасно знают, значит, императорский заем неизбежен. Разумеется, безмозглый идиот испытывает позитивные эмоции – теперь Империя спасена и у нее появятся необходимые средства. Он радостно передает деньги своим дружкам – тем самым, у которых руки растут из необычных мест. И эти обиженные жизнью калеки начинают направлять огромные средства на армию. Вот так это смотрится на первый взгляд – взгляд идиотов и этих самых… даже не знаю, как их прилично назвать… тех самых, с плечевыми суставами в области ягодиц. Тех самых убогих созданий, которые в свое время даже не удосужились переименовать Королевский Совет в Императорский. То-то, наверное, смеялся Первый Император. Он ведь был большой шутник, знаете ли… В частности, любил украшать деревья в саду фигурами идиотов, способных принять предложение, подобное тому, которое мы рассматриваем. Подвешивал их за шею. Без мыла. Во времена его правления прядильщики веревок озолотились и даже до титулов добрались – в Империи есть несколько дворянских родов, на своих гербах имеющих изображение пеньковой петли. Вот скажите мне, любезный мой граф, а знаете ли вы, что большая война – это золотая жила для купцов? Медянщики, во время Такинской войны организовавшие снабжение по морю, теряли каждый четвертый корабль, но даже при этом ухитрялись получать колоссальный доход. Из присутствующих кто-нибудь об этом слышал?
Все помалкивали – разговаривать с принцем в такие моменты было неблагоразумно.
– Никто, значит, не слышал? Господа, может, мне кликнуть слуг – попросить прикрыть окна? А то я явственно слышу, как сквозняки гуляют в многочисленных пустых черепах. При такой опасной вентиляции горло можно простудить, а это недопустимо – ведь вы первые лица Империи, ваши гортани и шеи – национальное достояние. Особенно шеи, – сделал принц многозначительную паузу. – Ладно, вернемся к нашим деньгам. Итак, что мы имеем? Мы получаем Империю с огромным долгом, причем возможности погашения этого долга до зимы весьма сомнительны. То есть в итоге долг будет аннулирован, а гильдии на один год освободятся от подоходного налога и устранятся от государственного контроля над их доходами. А ведь год будет военный – золотой для торговцев. Они, возможно, заработают вдвое, а то и втрое больше, чем обычно. И при этом не заплатят ничего. Ну, если не считать этой безделицы в виде займа. Заем в лучшем случае окажется в четыре раза меньшим, чем сумма невыплаченного налога, – начисление ведь нелинейное. Но и это еще не все! Как, по-вашему, куда вообще пойдет этот заем? Да к тем же гильдиям и вернется, через те самые руки, растущие сами понимаете откуда. Военные заказы, контракты, транспортные услуги. Причем все это гильдии предоставят по военным ценам, и при этом еще украдут немало. На одну монету займа они в итоге получат десять. А с чем останемся мы? Откуда мы возьмем деньги в следующем году? Еще один заем? Под такие же грабительские условия? Господа, хочу вас поздравить с намечающимися переменами! Очень скоро наш дворец будет называться торговым домом, а править в нем будет какой-нибудь купец – ведь если все пойдет так, как вы тут решаете, то вся власть в Империи неминуемо окажется в лапах торгашей. Я бы мог сейчас вас всех арестовать по подозрению в подготовке переворота – ведь ваша деятельность прямо ведет к свержению существующего порядка. Но, к вашему счастью, я прекрасно понимаю, что вы не в состоянии до такого додуматься: ума не хватит. А раз виноваты не вы, то кто? Граф Тори, дайте мне эту вашу бумагу, я посмотрю фамилии. Хотя не надо – не будем терять время, арестуем для начала всех, а уж потом разберемся. Азере!
Маг, сидевший по правую руку от принца, встал, склонил голову.
– Друг мой Азере, лишь тебе я могу доверить это – у тебя точно не пустая голова, а руки растут из правильных мест. Арестуй верхушку всех гильдий, в этом замешанных, – схватить абсолютно всех, кто не успеет спрятаться. И сразу в подвал. Я подозреваю, что эту измену они замыслили не самостоятельно – возможно, любезный Фока руку приложил. Обращайтесь с арестованными очень аккуратно, но без особого уважения, и арест произведите зрелищно, чтобы зрители прониклись. Возьмите людей у префекта – они горожан не слишком любят и наверняка проявят похвальный энтузиазм. Если при этом кто-то пострадает, невелика беда. Вы меня поняли?
– Да, ваша светлость. Позвольте мне приступить?
– Разумеется. И там, в приемной, скажите Карвинсу, что я его зову.
Проводив взглядом спину удаляющегося мага, Монк добавил:
– Сегодня в Столице будет весело… А сейчас, господа, вы увидите, как работают люди, у которых в голове не гуляют сквозняки, а руки растут от плеч, расположенных чуть ниже шеи. Карвинс, конечно, та еще сволочь, но сволочь гениальная. Если я его когда-нибудь все же повешу, веревку для этого использую позолоченную – он достоин большего, чем засаленная пенька.
Карвинс, на последних словах воровато проскользнувший в приоткрытую дверь, угодливо затараторил:
– Ваша светлость, не извольте проявлять ради вашего преданного слуги излишнее беспокойство – мне и простая пенька сгодится. Ваша светлость, вы меня вызывали?
– Да, Карвинс, вызывал. Скажи мне, если мы будем использовать лишь ресурсы казны, то насколько нас хватит? При условии, что мы будем снабжать армию бесперебойно.
– Ну… Ваша светлость, это не так просто подсчитать. Казна у нас пустовата, да и наполняется не слишком активно – сезон такой, да и снабжение – это скользкое дело… На жалованье офицерам можно понемногу экономить хоть сейчас начинать – опыт показывает, что они это терпят с пониманием. Если быстро перенести действия на вражескую территорию, то там можно расплачиваться расписками и векселями, а то и прямо реквизировать имущество у пособников Фоки – местные и пикнуть не посмеют. Опять же там офицеры и вовсе о жалованье позабудут – на чужой земле они и без казны неплохо проживут. Основные расходы выйдут на переброску войск к границе и мобилизацию. Но переброска запланирована давно – по всем дорогам стоят склады, места временного расположения подготовлены. Наиболее боевые части укомплектованы полностью и ни в чем не нуждаются. Мы, по сути, к началу войны уже прекрасно готовы и некоторое время вообще ни в чем не должны испытывать нужды. Основные силы придется еще мобилизовывать, а это действительно очень затратно. Но тут можно сэкономить неплохо – чем сгонять своих крестьян в армию, оставляя общинам и аристократам немалые откупные плюс оплата амуниции, лошадей и вооружения, можно вместо всего этого обратиться к союзникам. Допустим, в той же нищей Ании солдат обойдется раза в три дешевле. Вот пусть анийцы мобилизуют своих, а мы им это дело проплатим. И заметьте – никаких компенсаций за увечья или пенсий при этом мы давать не будем. Еще кучу денег флот потребует – ведь гонять его к Хабрии будет не слишком удобно. Иной раз мне кажется, что военные корабли плавают не по воде, а по золоту: уж больно много его уходит на них. Но если не увлекаться морскими операциями, то можно флот оставить в портах – корабль, стоящий у пристани, много денег не требует.
А чтобы хабрийцы на море не чувствовали себя слишком вольготно, выпишем тем же гильдийцам корсарские патенты, и пусть щипают купцов Фоки. При этом они нам еще и проценты от добычи выплачивать будут. Потом еще можно будет подключить беглых хабрийских аристократов. На Фоку они злы все поголовно, многие даже служат в нашей армии офицерами, и у некоторых сохранилось немало средств. Они охотно выделят нам заем под эту войну. Король Шадии и его свита тоже могут помочь, хотя они и бедноваты. Контракты армейские можно выставлять на аукционы – меньше денег к взяточникам уйдет, и тоже экономия выйдет. Установить на время войны твердые закупочные цены и время от времени наказывать укрывателей товаров – тогда они не смогут сильно задирать стоимость. Можно устроить военный заем под гарантию предоставления земли на захваченных территориях Хабрии – многие аристократы будут не прочь поставить туда своих отпрысков, а гильдийцы будут драться за права откупа. Я краем уха слышал, что Азере пошел арестовывать гильдийцев на предмет подозрения в государственной измене? Думаю, если их вину не докажут, они все равно станут гораздо более уступчивыми в вопросе предоставления военных займов. Ну и еще есть места, где можно неплохо урвать или сэкономить, – не буду вас утомлять долгим перечислением. Если все это подключить, мы можем до зимы вообще в казну не лезть – хватит привлеченных под войну средств. Если не подключать ничего и попросту открыть казну, то уже через пару месяцев у нас не будет денег на оплату дворцовых садовников, не говоря уже об армии.
Монк, удовлетворенно кивнув, констатировал:
– Вот, господа, – смотрите, как надо работать. Оказывается, мы можем без всяких грабительских займов продержаться до зимы, вообще не трогая казны. А вы чего хотели? Загнать нас в долги по уши? Для чего вы вообще здесь сидите? Вы на Империю работаете или на купцов? Если первое, то мне за вас стыдно, если второе, то не могу понять, почему вы еще не на виселицах?! Вы, видимо, думаете, что эта война – не более чем увеселительная прогулка для ваших сынков-офицеров, лишний повод попьянствовать и получить повышение за сомнительные подвиги. Забудьте эти мысли – перед нами настоящий противник. Он силен, умен и целеустремлен. Это война на выживание – или он, или мы. Учитывая, что Фока продержался столько лет на самом шатком троне Нимая, живучесть его потрясающая – такой и в кипятке ухитрится замерзнуть. Сейчас начало лета – нам очень повезет, если мы до зимы сумеем его раздавить. Я на это не надеюсь – в лучшем случае успеем приступить к осаде его столицы. В данный момент армия Хабрии захватила уже половину Северной Нурии, при этом в серии мелких сражений они ухитрились практически полностью разгромить ее армию. Армия, конечно, у нурийцев слова доброго не стоит, но все, что от них требовалось, – закрыться в столице или отступать к югу, на соединение с нашими силами. А что мы в итоге получили? Никто с нами не соединится, кроме мелких гарнизонов, до которых не дотянулся Фока, столица Северной Нурии теперь в осаде, а гарнизон у них невелик. Боюсь, мы ее потеряем – долго им не продержаться.
В итоге нам придется для начала освобождать от них земли союзника. А это означает, что воевать будем на дружественной территории – никаких реквизиций, а за мародерство придется вешать. Своих солдат вешать. Это несколько удорожает начало войны. Но мало того – нам еще надо добраться до Северной Нурии. А это оказалось не так просто – Фока и здесь ухитрился придумать нечто необычное. Его люди уничтожили почти все мосты на дорогах к Тарибели. Они отравили много лошадей и солдат, сожгли немало складов, убивают офицеров, взрывают сторожевые и сигнальные башни, перехватывают гонцов. Их много, и они повсюду. Ударят и тотчас исчезают. Они даже группу боевых магов уничтожить ухитрились. Нескольких удалось поймать, и после пыток они показали, что принадлежат к особому полку – Корпусу Тьмы. В него годами набирались лишь те, кто пострадал от Империи. Причем без особой щепетильности – с удовольствием даже уголовников брали, ухитрившихся удрать от нашей стражи. Там их обучали лишь одному – устраивать пакости на чужой территории. Они неспособны на открытое сражение: их удел – это нож в спину, яд в колодец, факел под крышу. Но делают они это с дивной сноровкой – наши вояки попросту в ступор впали, не в состоянии противостоять такому бесчестному противнику. У нас уже есть потери, а ведь мы еще не начали военных действий. А что будет, когда начнем? Нет, господа, бросайте свои глупости и выходите из спячки – эта война будет непростой.

* * *

Глонна, столица Северной Нурии, по масштабам Империи, была городом небольшим. В обычное время всего-навсего около тридцати тысяч жителей. Но, учитывая, что население страны составляло менее миллиона человек, вполне достойная столица.
Нурия – это прежде всего горы, и на севере они покруче, чем на юге. В горах не слишком много земель, пригодных для пахоты и пастбищ, – вот и вышло, что при значительной территории населения оказалось не слишком много. Арифметика войны простая – даже если мобилизовать всех, кто способен держать в руке копье, в солдаты попадет лишь каждый двадцатый. И это абсолютный максимум – при другом раскладе вояки долго не протянут: их просто некому будет кормить. Кроме того, в строй пришлось бы ставить подростков, которые почти все погибают в первом же серьезном бою. С их смертью практически полностью исчезает поколение, которое через два-три года должно начать платить налоги, – это серьезно обескровливает страну. Так что даже в военное время на одного солдата приходится около полусотни мирных жителей. При такой пропорции война страну не истощит досуха – работников остается достаточно для возобновления продовольственных запасов и выплаты налогов.
Но даже одного солдата на пятьдесят жителей Нурия позволить себе не могла. Все дело в том, что около десяти процентов ее населения подданными короля являлись лишь формально. Горцы – это горцы, их отношения с любой властью всегда были непростыми. Они не желали служить в армии, платить налоги и соблюдать общепринятые законы. И заставить их изменить свой образ жизни было затруднительно – они умели за него постоять.
В хабрийской армии вторжения насчитывалось восемьдесят пять тысяч солдат регулярных полков, семнадцать тысяч мобилизованных ополченцев, восемь тысяч разноплеменных наемников и четыре тысячи солдат, выделенных союзниками. Союзниками, надо признать, сомнительными – вроде полудиких варваров, обитавших в мелких княжествах на границах язв, протягивающихся с севера. Против ста четырнадцати тысяч агрессоров Северная Нурия могла выставить лишь двенадцать тысяч солдат регулярной армии. Но это в идеале – ведь армия раскидана по многочисленным гарнизонам, и собрать ее мгновенно невозможно.
Хабрия, напав неожиданно, действовала очень быстро. Разгромив с ходу малочисленные пограничные гарнизоны, Фока бросил на юг кавалерийские полки, в нарушение всех правил войны далеко оторвав их от обозов и пехоты. Конница выполнила свои задачи с блеском – поставив под контроль немногочисленные дороги в горах, не позволила объединиться уцелевшим частям нурийцев и собрать ополчение. Уже на второй день войны ворота Глонны пришлось закрыть – иначе вражеские всадники могли запросто ворваться в столицу. Пехота подоспела на четвертый день. Хабрийцы продемонстрировали завидную скорость: даже имперская армия, славящаяся своей выучкой, вряд ли сумела бы справиться с такой задачей менее чем за неделю.
Теперь, по логике войны, должна начаться осада. Хабрийцы будут рыть траншеи, окружать Глонну двойной изгородью, патрулировать ее днем и ночью, обстреливать укрепления города из метательных машин, подводить к воротам тараны, а к стенам – осадные башни с умелыми стрелками. Изнурив осажденных, они в конце концов пойдут на штурм.
Король, запертый в своей столице с остатками армии, не слишком опасался этого сценария. Он знал, что Империя рядом и помощь подойдет скоро. Хабрийцы попросту не успеют подготовить штурм. Глонна – город не особо серьезный, но сказать подобное об его укреплениях нельзя. О крепкие каменные стены только тараны ломать: в основании под ними почти везде лежит скала, чуть присыпанная грунтом, – быстро здесь подкоп не подвести. Окрестные жители при появлении передовых конных отрядов хабрийцев спрятались в городе, не забыв прихватить скот, фураж и продовольствие. Этих запасов должно хватить надолго – голод защитникам не грозит. Из горожан и сельских жителей было набрано почти восемь тысяч ополченцев, под рукой короля находилось три тысячи солдат регулярной армии. Несмотря на то что у Фоки народу в десять раз больше, не все так страшно – в лоб он штурмовать не станет, опасаясь чудовищных потерь. Так что придется ему потоптаться под стенами.
Надо просто продержаться неделю, максимум – две, до прихода имперцев.

* * *

Фока, восседая на пустой бочке, почти равнодушно наблюдал за тем, как к городу медленно продвигается черепаха. Скучное зрелище. Вообще-то подобная осадная машина обычно именуется тараном, но не в данном случае. Во-первых, она действительно похожа на черепаху – уродливая коробка, собранная из бруса и толстых досок, сплошь окованная железными листами. Четыре сапера, подгоняя четыре десятка закованных смертников, с трудом тащат эту восьмиколесную громадину. Во-вторых, лишь неосведомленные наблюдатели могли принять эту машину за настоящий таран – она лишь маскировалась под него.
Кетр Хабрии, подняв подзорную трубу, скользнул взглядом по гребню стены. Там выстроилось немало солдат противника и ополченцев, наверняка среди них и высшие офицеры есть, а то и маги. Они сейчас старались не выделяться яркими плащами или пышными доспехами, чтобы не искушать инженеров, возившихся с метательными машинами, но Фока почти физически чувствовал их присутствие. Кто знает, может, и посол Империи сейчас стоит где-то там и снисходительно насмехается над отсталостью хабрийцев. «Взгляните на этих тупых северян – они тащат таран к стене, даже не думая о воротах. Эти дураки всерьез считают, что смогут разбить вековые камни простым бревном, окованным железом. Мне их даже жаль – столько напрасной работы им предстоит».
Смейтесь-смейтесь – посмотрим, кто будет смеяться последним.
У Фоки хватало своих людей в городе – о лазутчиках и шпионах он позаботился заранее. Можно, конечно, попробовать их использовать: напасть изнутри ночью на охрану у ворот, открыть их, продержаться до подхода армии. Но и осажденных нельзя считать полными идиотами – к подобному варианту они наверняка готовы. Стража усилена, все начеку – лазутчиков уничтожат до последнего человека. Потерять легко, а вот попробуй заново найти таких людей, да еще потрать кучу сил и времени на их обучение.
Нет, ценными кадрами Фока рисковать не будет. Сейчас он покажет осажденным, на что способна Хабрия. Уже к вечеру он будет расхаживать по королевскому дворцу, лениво выслушивая список трофеев, взятых в сокровищнице. А завтра, дождавшись, когда подтянется хвост обоза, двинется дальше на север. Интересно, король Нурии действительно думает, что выдержит штурм? Или просто мечтает продержаться под защитой стен до прихода имперской армии?
Наивный человек…
Краем глаза Фока покосился вправо. Там, среди свежих земляных насыпей, в небо таращились стволы пары десятков бомбард. Среди них сновали артиллеристы и маги – первые занимались подготовкой к обстрелу, вторые стояли наготове, ожидая магической атаки со стороны осажденных. Фока на их месте не слишком бы на это рассчитывал: ведь Северная Нурия – не Империя, местные маги – это не противник. Хотя мало ли что – пусть будут начеку. Порох – это порох: даже ничтожная искра может натворить немало бед, так что надо жестко контролировать все вокруг, блокируя попытки изменений.
Между тем суета почти прекратилась – осадная батарея приготовилась к стрельбе. Артиллеристы не нуждались в приказах Фоки – в их деятельность сейчас даже высшие офицеры не вмешивались. Вышколенные солдаты и их обученные командиры прекрасно умеют следовать заранее полученному плану. Фока гордился своей армией – таких дисциплинированных вояк, как у него, больше в этом мире нет.
Покосившись влево, на неподвижно стоящего человека в черной одежде, кетр иронично произнес:
– Готовьтесь, мой друг, – сейчас мы посмотрим, каково ваше оружие на деле.
– Мое оружие не подведет. Но вы применяете его нерационально.
– О чем вы? – не понял Фока.
– Вы собрались подвести заряд под прикрытием артиллерии. Но ваши бомбарды несовершенны – рассеивание снарядов слишком велико. Ваши инженеры, выбравшись из-под брони, могут попасть под свой же обстрел. А еще я видел, что многие люди прикованы к машине железными цепями. Кумулятивный заряд проделает брешь, но ваши рабы при этом погибнут. Инженеры тоже погибнут, если не успеют удалиться. Но, выйдя из-под защиты брони, они станут уязвимыми для обстрела со стен. Ваша артиллерия также будет представлять для них опасность.
– Пусть гибнут – значит, такова их доля. Те, кто закован, – смертники: я загнал в черепаху всех солдат, серьезно провинившихся в этом походе. Вина инженеров невелика, но и они тоже виноваты. Так что я дал им шанс: если погибнут – так тому и быть, если выживут – обвинение будет снято.
– Нерационально. Есть способы разрушить эту стену без потерь.
– Друг мой, я это знаю. Но поверь мне – я все делаю правильно. Показательная экзекуция, которую увидит вся армия, да еще и в сочетании с таким зрелищем и последующим захватом города… Это им запомнится. Хабрийцы не слишком уважают дисциплину, мне приходится ее поддерживать самыми разнообразными способами.
– Заряд может не пробить стену – ведь он предназначен не для этого, а для уничтожения башен с запершимися врагами. Или в пробоине образуется завал. Также брешь может оказаться слишком узкой, и воин в доспехах через нее не проберется. Я считаю нерациональным идти на такие жертвы ради сомнительного результата.
– Считайте эти жертвы маленькой прелюдией к ожидаемой вами главной жертве – они скрасят ожидание.
Под ногами дрогнула земля, следом по ушам неприятно ударило – из первой бомбарды вырвался сноп дыма и огня, выплюнув на город россыпь снарядов. Выстрел вышел с перелетом – бомбы разорвались далеко за стенами. Следом загрохотали остальные орудия, некоторые гораздо удачнее, накрыв защитников на стенах сотнями осколков. Даже с такого расстояния Фока расслышал крики ужаса и боли. Если учесть, что уши здорово оглушило от близкой канонады, страшно представить, как же нужно орать, чтобы это было слышно за пять сотен шагов.
Артиллеристы кинулись к бомбардам, спеша их перезарядить. Нормативное время выстрела – всего лишь четыреста девяносто секунд. За этот срок надо успеть прочистить ствол, забить его мешочками с порохом, с силой придавить их, сверху разместить барабанный снаряд, заключающий в себя семь цилиндрических гранат, начиненных взрывчаткой и осколочной массой. Затем расчет должен отскочить от орудия (стволы нередко разрывало, калеча всех вокруг), дожидаясь, когда канонир с силой вонзит раскаленный прут в затравочное отверстие.
Железо и бронза стволов раскалялись, несмотря на прикладываемые мокрые тряпки, позиция постоянно тонула в мареве порохового дыма, почти оглохшие артиллеристы бегали меж орудий в одних набедренных повязках. Адская работа, но отбоя в желающих не было – им очень щедро платили. Простой сержант расчета бомбарды получал жалованье, лишь немногим уступающее жалованью полусотника легкой пехоты. А ведь последний – это младший офицер, обычно из мелких дворян.
Черепаха тем временем добралась до неглубокого рва, окружавшего город. Обычный таран здесь бы и остановился, но не эта громадина. Воды здесь нет, углубление почти незаметно – инженеры специально выбрали это место, чтобы подвести машину к стене без помех. Широченные толстые колеса не подвели – без заминки пошли по топкому грунту.
– Все, – констатировал Фока. – Им конец. У них была одна надежда – что черепаха не пройдет. Теперь им надеяться не на что. Главное теперь – чтобы брешь при взрыве вышла удобная.
Черный человек ничего не ответил – он неотрывно смотрел в сторону города. Сейчас стена падет, в пролом ринется специальный полк, натасканный как раз для таких ситуаций. Не пройдет и получаса, как он возьмет под свой контроль прилегающую территорию. Мушкетеры и арбалетчики засядут на крышах, пикинеры и мечники в отличных доспехах перегородят улицы рогатками, засядут за ними. Отбивая атаки растерявшихся осажденных, они легко продержатся до подхода основных сил. Отряды, выстроившись уже по ту сторону стены, начнут продвигаться в глубь города. Встретив очаг отчаянного сопротивления, они будут останавливаться, окружать его со всех сторон, подавлять. Хотя вряд ли такие очаги возникнут. Командование осажденных растянуло свои силы по всей стене – очень сомнительно, чтобы у них остались серьезные резервы. Наивные нурийцы не подозревали, что Фока намерен штурмовать город нагло – с ходу.
К вечеру Глонна будет под полным контролем. Вот тогда придется поработать – установить свое оборудование у ворот. Наутро всех жителей проведут через них, выгнав в чистое поле. При этом чиновники Фоки будут переписывать их имена, возраст, семейное положение и другие данные. А черный человек будет следить за своей аппаратурой, изучая каждого, кто проходит мимо нее, отбирая тех, кто может представлять интерес, для дальнейших исследований.
Очередной залп накрыл стену и прилегающую территорию. Одна из гранат вроде бы даже по черепахе ударила, но не причинила бронированной машине вреда. Защитники города тоже не пытались повредить осадную машину – у них и без того сейчас забот хватало. Гранаты рвались на земле и в воздухе, пуская во все стороны сотни смертоносных осколков, способных пробивать стальную кирасу. Укрыться на широкой стене было невозможно, а башен поблизости не было. Недисциплинированные вояки, устрашенные грохотом разрывов и кровью товарищей, драпали во все стороны, словно тараканы от тапки.
В задней стене черепахи раскрылась узкая дверца, оттуда выскочили четыре фигурки, прытко помчались прочь от города. Из недр машины послышался многоголосый вой обреченных людей – сорок голых солдат, прикованных к толстым брусьям, встречали смерть. Она приближалась неотвратимо – тлеющим огоньком на кончике зажигательной трубки, выходившей из огромной чаши накладного кумулятивного заряда, приставленного сейчас к городской стене. Вой десятков смертников, нарастая, слился в единый чистый звук, заставил обернуться всех – даже артиллеристы на миг оторвались от своей нелегкой работы.
В этот момент заряд взорвался.
Будь стена Глонны из монолитного гранита, даже это не спасло бы ее. Кумулятивная струя ударила сокрушающим кулаком, расшвыряв на своем пути огромные известняковые блоки, будто детские кубики. Облако раскаленных газов, человеческой хитростью разогнанное до огромной скорости в нужном направлении, пройдя через сокрушенную стену, ударило в жилой дом, с такой же легкостью разнесла его стену, после чего жадно выжгло содержимое.
Несмотря на направленность взрыва, черепаха его не пережила – бронированная крыша вспорхнула, будто крыло бабочки, увлекая за собой тучу искореженного хлама и кусков разорванных тел. Заднюю стену вышибло, убегающих саперов накрыло обломками, свалив троих. Один поднялся, припадая на изувеченную ногу, поплелся дальше, за непострадавшим товарищем.
К аккуратному пролому деловито заструилась шеренга солдат – надо успеть ворваться внутрь, пока защитники не пришли в себя. Фока, встав с бочки, с легкой улыбкой наблюдал за атакой. Еще немного – и столица Нурии превратится в один из городов Хабрии.
Черный человек на это не смотрел – он направился к своему фургону. Надо проверить оборудование: утром оно пригодится.

Глава 7

По берегу холодного моря шли два человека. Один огромного роста, с широченными плечами, хмурым лицом, утопающим в запущенной рыжеватой шевелюре и нечесаной бороде. На вид лет тридцать пять, а может, и все сорок пять – у подобных молодчиков возраст иной раз определить невозможно. Второй совсем юн, тонковат, но ростом мало уступает своему спутнику. Черные волосы подстрижены коротко, лицо не нуждается в бритье, лишь на верхней губе и над подбородком виднеются характерные следы попыток избавления от растительности – здесь явно поработала не бритва, а нечто гораздо более грубое. Лицо у юноши спокойное, задумчивое, глаза посматривают по сторонам с обманчивой рассеянностью.
Одежду парочки можно не описывать – она этого недостойна. Если хоть раз в жизни повидал нищего, то, значит, легко представишь, что на них сейчас. Разве что куртка гиганта несколько выделялась. Нет, не в лучшую сторону – просто обычный нищий не станет обшивать свою вонючую куртку железными пластинами.
Здоровяк на одном плече нес массивную двустороннюю секиру, на другом солидный бочонок. Юноша тоже шагал не налегке. За поясом – чуть изогнутый меч в черных ножнах, на плече – странное оружие: будто широченная, в две ладони, остро отточенная стамеска на длинном древке. Человек, знакомый с китобойным промыслом, без труда узнал бы свой профессиональный инструмент – трокель. Им разделывают туши китов и добивают загарпуненную добычу. На суше такая узкоспециализированная штуковина не нужна, но юноша пока что не собирался избавляться от этой тяжести.
Гостеприимный залив спутники покинули три дня назад. С тех пор они с утра до вечера топали по берегу моря, шаг за шагом продвигаясь на север. Ночи они проводили в убежищах среди валунов, укрываясь парусиной, воду пили прямо из моря или из редко встречающихся речушек, которые легко переходили вброд.
Запас устриц закончился еще на второй день, с тех пор пополнять его было негде: попытки добыть продовольствие в море к успеху не приводили. В отлив обнажалась лишь узкая полоска дна, и все, что на ней удавалось найти, – немного съедобных водорослей, которые уже надоели до тошноты, да и энергетическая ценность этой травы весьма сомнительна. Серьезная живность полосу прибоя избегала, а тихих бухт или заливов больше не встречалось. Один раз путники наткнулись на ободранную тушу кита, вынесенную под самый берег. Зловоние, испускаемое гниющим мясом, преследовало их потом еще долго – даже у вечно голодного Апа не возникло предложений отведать этот благоухающий «деликатес».
Гигант, вчера уснувший без ужина, сегодня пребывал в мрачном настроении (завтрака и обеда ведь тоже не было) и все разговоры неминуемо сводил к продовольственным темам. Тим его почти не слушал, да и не всегда можно было расслышать: прибой местами ревел оглушительно.
– Вот устрицами ты эти ракушки зря называешь. Они вообще-то зовутся по-разному, но это точно не устрицы. Анийцы их уважают и называют морскими щетками, а элляне тоже уважают и зовут рыбьими гребнями. И едят их только вареными или запеченными. А вот устриц принято есть сырыми. Им подрезают жилу, раскрывают, капают немного уксуса со специями – и все, можно в рот класть. Блюдо не из дешевых – они ведь водятся далеко не везде, им особые условия подавай. Говорят, некоторые островные царьки неплохо живут именно за счет устриц. Они их приловчились разводить – будто на огородах выращивают. Во все концы света их продают, особыми судами перевозят, оборудованными для их перевозки. Я, признать по чести, устриц и не пробовал ни разу, только видел пустые скорлупки – их на помойку приходилось таскать, когда я пацаном в трактирном углу подрабатывал. Но те, что мы ловили, мне понравились – если они и хуже устриц, то ненамного. Ох и вкусные, заразы, – жаль, что закончились, надо бы нам побыстрее найти местечко вроде того залива и наловить их побольше. Сделать запас на неделю и только потом дальше идти.
– Мы большой запас делали, да только ты решил его не растягивать. «Тим, да тут на один зуб нормальному мужику! Давай уже все доедим, а завтра чего-нибудь добудем».
– Так ведь очень уж жрать хотелось. Когда есть нечего, голод терпеть не обидно, а вот когда что-нибудь есть… Съели – значит, съели. Забудем. Эх… Берег унылый… Ни бухты, ни залива. Даже речки, что попадаются, без предисловий сразу впадают в море. Да их речками называть стыдно – смех один. Почти все переходили, не замочив штанов. Вода, правда, хорошая – чистая и холодная. Говорят, под осень во все эти речки и ручейки лосось заходит, чтобы икру отметать в верховьях. Странное дело – даже язва рыбе не помеха, плывут в места, куда человек сунуться боится. Лосося в ту пору так много, что он не помещается в русле, по берегам ползет вверх. И в каждом полное брюхо крупной икры – хватит мой шлем наполнить. Свежая икра – это, я тебе скажу, нечто неописуемое. Но без соли к ней приступать нельзя – одна горечь на языке останется. Немножечко соли натрусить, перемешать хорошенечко, сверху покрошить зеленого лучку, и берешь все это большой ложкой – и в рот. И чувствуешь себя при этом как парень, которого, забыв кастрировать, определили евнухом в гарем какого-нибудь престарелого островного царька. А совсем благодать, если рядом стоит глубокая миска с вареной картошкой, посыпанной рубленым укропом и политой темным маслом, да еще жбан с ледяным пивком, желательно тоже темным. Пока все не слопаешь, из-за стола в жизни не встанешь!
– Охотно верю… – Тим не мог припомнить случая, чтобы Ап прекратил трапезу до полного уничтожения всего съедобного.
– Жаль, что до осени далеко. Нет в этих ручьях лососей. Какие-то мелкие рыбки шныряют, но их ловить – все равно что мух пытаться на обед запасти. И зверья здесь не видно. Хотя это, наверное, и к лучшему – рядом с язвой ничего порядочного не вырастет. А то, что вырастает, скорее нас сожрет, чем мы его. В прошлый раз мы ходили на север Атая. Есть там одно местечко – его не раз уже ватаги обшаривали, но найти еще много чего можно. Битва там, похоже, была, где немало народу полегло – добро по поверхности валяется, лишь чуток земелькой присыпано. Паренек с нами был, совсем желторотый, решил кроликов по кустам поискать – уж больно мясца ему свежего захотелось. Ну не дурак ли? Вышел на рассвете, а вернулся аж под вечер. Три дня ничего говорить не мог, только глазами испуганно моргал и попискивал, будто мышка. Потом заговорил, но ничего нам так и не рассказал. И заикаться стал сильно. Думаю, ему вместо кролика повстречалось что-то другое. И думаю, что видок у этой твари был не слишком приятный. И что мне еще запомнилось – говорить он не говорил, но на третий день начал жрать, хотя дар речи к нему еще не вернулся. Голод – это серьезная штука… А мы там рядом с рекой стояли, так в реке этой было полным-полно здоровенных щук – вся вода ими кишела. Идешь по берегу, а они прям голову на песок высовывают, дышат, наверное, свежим воздухом. Мы их так и ловили – петелькой, на палку привязанной. Затягивали ее под жабры, будто некроманту галстук висельника. Их так много было, что мы даже не поленились коптильню вырыть у обрыва – копченая щука очень даже недурна. Жаль только, что пива у нас не было – с ним бы она вообще хорошо пошла.
– Ап, а что вы вообще копаете в этих древних местах? Нет, я понимаю, в общем, что, но какие находки попадались именно вам?
– По-разному, Тимур. Мне, если вспомнить, особо ценных вещиц не попадалось. Невезучий я. Так… по мелочам. Хотя один раз наша ватага на месте, изрытом вдоль и поперек другими ватагами, нашла брас из студня.
– Не понял? Что это такое?
– Ну это у нас так говорят, вроде языка своего, клингерского – чужой не поймет, о чем мы. Древние, когда воевали, гибли огромными толпами. Времени прошло много, костей даже обычно не осталось уже, в лучшем случае пару зубов найдешь, но многие вещицы до сих пор как новенькие. Золото, допустим, так и сверкает, разве что немного запачкаться могло. У каждого Древнего была масса барахла с собой. Брасы – браслеты. А может, и не браслеты. Все, что можно нам на запястья нацепить, зовем меж собой «брас». Древние ведь разные были, у некоторых видов могло и не быть запястий – мало ли на что они там у себя брасы цепляли. Все, что можно вокруг пояса обернуть, мы зовем «цепь», пластинки разные обзываем «тес», а если пластинка с висюлькой или цепью, то «знак». Если пластины соединены на манер деталей лат, то называем такое «угол». Если сложная штука, ни на что не похожая, то все это кличут «шипы». Понимаешь теперь?
– Да. Но не понимаю, что такое «студень».
– Ты студень мясной или рыбный видел? Или вы в своей степи мясо только сырым пожираете, поливая конским потом вместо приправы?
– Я видел и мясной студень, и рыбный, и фруктовый, и ягодный.
– Ишь ты какой грамотный степняк. Я бы за миску мясного студня сейчас двенадцать лет жизни отдал.
Тим поспешно пресек попытку товарища вернуться к гастрономической теме:
– Так что за студень, из которого сделан брас?
– Да студень как студень. Представь себе браслет из мясного студня. Только студень жесткий, не расползается. Если надавить, чуток вдавливается, но потом так же распрямляется. Согнешь его – согнется. Отпустишь – опять ровным станет. Цвета бывает самого разного. Может блестеть, а может быть матовым. Говорят, даже прозрачные попадаются, будто стекло гибкое.
– И что, тот брас из студня был ценным?
– Шутишь? Да все, что сделано из студня, стоит по весу в дюжину дюжин раз больше, чем золото у самых жадных барыг. А если не продешевить, то гораздо больше выйдет. Мы тогда, правда, продешевили, да и брас был мелкий, но все равно вышло очень неплохо. Но потом нас вожак тогда обул, как последних болванов, – улизнул со всеми деньгами. Недалеко, правда: ему местные жулики устроили красную улыбку. Жаль, что нам от этого в карманах ничего не прибавилось, – обчистили его подчистую.
– А что такое «красная улыбка»?
– Да ничего особенного – это когда глотку от уха до уха перерезают.
– Ап, этот брас был амулетом?
– Ну да. Все, что из студня, – это амулет.
– Хорошо защищает?
– Так это я уже точно не могу знать. Это уже маги мудрят с тем, что мы выкапываем, – нам в их дела ходу нет. Амулет ведь такая штука, что не будь магов, то был бы не нужен вообще. От честной стрелы или от меча можно закрыться щитом, принять на доспехи или вообще отбить. А что делать, если по тебе лупит маг своей пакостью? Да ничего – чем ни прикрывайся, все равно подохнешь. Но если у тебя завалялся амулетик, то могут быть уже разные варианты. Ведь в чем вообще суть боевой магии? Суть в том, что маг, используя силы природы, изменяет правила нашего мира. Допустим, по нашему привычному правилу, камень должен лежать на земле. А маг может так повернуть это дело, что закон поменяется, и камень взмоет в небеса, а уже оттуда упадет тебе на голову. Или заставит гореть сам воздух, что в нашем привычном мире тоже нельзя сделать. Но ведь маг работает уже не в привычном мире – он его в этом месте изменил. И вот уже огненное облако накрывает достойного рыцаря, и он с воем запекается в своих доспехах. Но если у воина будет брас из студня, заряженный доверху, то ему может и толпа магов не навредить своим огнем – его амулет просто не даст им порезвиться. Он запрещает вокруг себя изменять мир.
– Я слышал, что амулетов, способных защитить тебя полностью, не существует.
– Да, Тимур, это так. Но ведь и доспехов, способных спасти тебя от любой опасности, тоже не бывает. Однако прилично себя защитить возможно. Опытный и хитрый маг способен обмануть все твои амулеты – например, скинет на тебя скалу с неба. Она упадет уже по законам нашего мира, и этому ты не помешаешь. А вот то, что наверх она попала, все правила нарушив, амулет не исправит – это было за пределами его действия. Если амулет сделали в наше время, то в нем очень мало магической силы – один приличный удар его может разрядить. Поэтому современные амулеты не ценятся – богачам подавай игрушки Древних. Эти штуки могут продержаться долго. Говорят, под кетром Ранитом имперские маги зажарили коня до костей, а он при этом не пострадал – спас сильный амулет Древних.
– Я слышал, что современные амулеты тоже стоят немало.
– Еще бы – ведь для их создания нужны алмазы. Причем алмаз идеального качества. Да и такие не всегда подходят. Но при этом силы в каком-нибудь дешевеньком «шипе» будет гораздо больше, чем в имперском амулете из алмаза размером с приличный орех. Вот потому и ценится труд клингеров – проклятое ремесло, без которого не обойтись. Никто так и не сумел создавать такие же вещи – этот секрет умер вместе с Древними.
– А зайцы? Это ведь древний народ. Они что, тоже позабыли все?
– А кто их знает – это ведь зайцы. Но не слышал я, чтобы они амулеты продавали. Если и делают, то только для себя. Каждый заяц – это ведь тоже своего рода маг. Они безо всяких амулетов умеют от магии защищаться – такие у них способности. И амулет могут заставить делать то, что никто не заставит. К примеру, слышал я, что их защитные амулеты могут даже от стрелы спасти. А ведь стрела – это уже честное оружие, а не какая-нибудь магическая пакость. Выходит, их амулет не только не дает изменять мир вокруг носителя, но и может сам создавать какие-то законы новые. Хотя это все на уровне слухов – толком никто ничего не знает. Но одно всем известно точно: когда зайцы дрались с имперцами, от магов пользы было не больше, чем от сопли под носом. Да что там маги – даже драконы спасовали тогда. Дракон ведь тоже своего рода маг, и огонь его от магии идет. А вот луки зайцев работали исправно – били далеко и метко. И доспехи у них отличные, и действуют грамотно. А наши маги даже приличную броню не могут носить – чем больше на тебе железа, тем больше помех в работе. Хламиды свои синие они не для красоты носят – материал там особый, в нем стрелы запутываются, если на излете идут. В бою под плащами кожу носят, в масле вываренную. Только все это ерунда – и болт, и стрела спокойно прошивают, если не издалека. Про копья или мечи и вовсе помолчу. Правда, подобраться к магу на удар честным оружием не так-то просто. Так что если лучников много, то магу хана – в бою долго не протянет. Выбить их стараются в первую очередь. Но зато жизнь у магов – ого-го-го! Бабы лучшие, жратва лучшая. Я пацаном видел, как маг в трактире от устриц несвежих нос воротил.
Тим мгновенно прервал гастрономическую тему:
– Ап, а от шамана накхов амулет тоже защищает?
– Этого я точно не знаю – вроде бы в битвах с вами не особо амулеты помогали. Ведь у ваших шаманов магия неправильная. Сами они ни на что не способны, кроме как с невидимыми демонами якшаться, и всю работу за них эти демоны и делают. А против демонов даже имперские маги вроде бы ничего не могут. Только вам это тогда не особо помогло – пришлось вашим уносить ноги аж в Эгону. Так что слабовата магия ваших шаманов. Тимур, а вот от несвежих устриц эти ваши шаманы тоже носы воротят? И правда, что у вас пьют забродившее лошадиное молоко, смешанное с овечьей мочой?

* * *

К реке вышли, когда солнце уже склонилось к горизонту. Это была настоящая река, ничем не похожая на те жалкие ручейки, что приходилось преодолевать раньше. Устье, расширяясь, образовывало небольшой залив – до противоположного берега из детского лука не добить. Само русло вдали от побережья в ширину было шагов пятьдесят, а местами и больше. На противоположном, низком берегу тянулись заросли кустарника и небольших корявых деревьев. Это обрадовало – столь серьезной растительности путники до сих пор не встречали. Очевидно, здесь уже потеплее, чем в тех местах, откуда они пришли.
Перейти вброд такое препятствие невозможно. Тимур было собрался заночевать на левом берегу, но Ап склонил его к идее немедленной переправы.
– Все равно нам ведь надо на другой берег. До темноты как раз успеем обсушиться и дров к костру натаскать.
Идея товарища была здравой, и Тим с ним согласился. Одежду запихали в бочонок, сунули на дно булыжник для балласта – эту ношу потащил Тим, придерживая стоймя. Ап, будучи отличным пловцом, легко нес на плече связку из трокеля, секиры и меча, придерживаясь за узловатое бревнышко, притащенное от морского берега. Переправа прошла без приключений.
На другом берегу Тим побегал и попрыгал, разогревая замерзшее тело, да и кожа быстрее при этом обсыхала, жадно ловя последние лучи угасающего солнца. Ап зарядкой заниматься не стал – вместо этого он внимательно исследовал камни на галечниковой косе.
– Ты что там, золото и амулеты ищешь? – не выдержал Тим.
– Тихо ты! Иди-ка сюда. Вот, смотри – видишь?
– Конечно, вижу. Следы вроде.
– Человек тут, похоже, ходил, и не один раз. Целая тропа натоптана.
– Разве на этих камнях что-то можно понять? Может, это был крупный зверь? Медведь, к примеру.
– Сам ты медведь, косолапый на голову и обе ноги! Зверь так не ходит – зверь для водопоя выбирает место, откуда можно быстро в заросли шмыгнуть. Вон вдоль берега кусты поднимаются и деревца какие-то – там можно корову спрятать без помех. А тут, если что, придется долго скакать к укрытию. Смысл зверю сюда соваться? Вода в этом месте вряд ли вкуснее, чем под теми зарослями. Да и посмотри – в самой воде камни плоские уложены, еле из нее выглядывают. Таких больших на косе нет – их принесли из другого места. Кто-то положил, чтобы к глубокой воде наклоняться, не замочив ног.
Тим, молча признав правоту товарища, уточнил:
– Проверим, что там дальше?
– Да, надо поглядеть. Держи свой меч наготове – приличные люди по этим краям не шастают.
Оскорбив последней фразой неизвестных, натоптавших тропу, и себя самого вместе с Тимом, Ап поднял секиру, выставил оружие перед собой, двинулся в сторону зарослей. Среди кустов тропка стала гораздо заметнее – люди, проходя здесь, цепляли мешающие им ветки, да и натоптали изрядно. Пройдя десятка четыре шагов, товарищи преодолели полосу густого кустарника и вышли к скальному цоколю террасы, низким обрывом тянущейся вдоль реки. Здесь, под гранитным козырьком, виднелось странное жилище. Именно жилище, а не звериное логово – звери такого не делают. Но и для человеческого обиталища странновато: стены из живых ветвей кустов, переплетенных меж собой в частую решетку. Поднимаются они до каменного козырька, кажется, даже врастают в него – настолько ровно выстроены. Внизу полукруглый вход, прикрытый дверцей из сухих ветвей, хитроумно обложенных кусками коры и перевитых пучками травы.
Ап, не сдержавшись, громко зашептал:
– Такие домики мыши плетут лесные, подвешивая их на ветках. Если это тоже мышка сделала, я бы не хотел такую мышку повстречать. Размером она, должно быть, с племенного быка.
– Нет, это сделал человек. Таких животных не бывает.
– Откуда тебе знать, что за животные могут жить рядом с язвой? Может, они вообще ни на что не похожи.
– Животное не будет возиться с дверью – оставит простой лаз. Давай заглянем внутрь.
– Ну давай. Только дверь сам открывай – я постою с секирой наготове. Если что – башку снесу. Да не дергайся – не тебе, а мышке этой снесу.
Тим был уверен, что странная хижина пуста, но бдительности не терял. Обнаженный меч держал наготове, в любой миг мог нанести колющий или рубящий удар в любом направлении. Приблизившись к двери, вытянул руку, ухватился за край гнутой рамы, потянул на себя. В этот напряженный момент за спиной мелодичным женским голосом с насмешливыми нотками неожиданно поинтересовались:
– Вы всегда двери открываете без стука?
Тим, разумеется, не поверил, что это шутит Ап: его голосом можно только с портовыми грузчиками обсуждать результаты сравнения размеров мужских достоинств. Изменить на женский тон этот грубый бас невозможно. Приходилось признать, что на полянке появился третий. Причем появился абсолютно бесшумно – легко зашел за спины пары настороженных мужчин.
Первым делом Тим резко кинулся влево – поспешное непредсказуемое перемещение очень затрудняет жизнь стрелкам. В броске обернувшись, он вмиг оценил обстановку, замер, но оружия не опустил.
На краю зарослей стояла девушка. Высокая, худощавая, но не костлявая – приятной худощавости. Лицо как минимум миловидное, но весьма необычное – мягкий овал с приятными чуть пухленькими губами и огромными глазами странновато сочетался с резкими скулами и высоким лбом. Волосы выше всяких похвал – золотистые, будто светятся изнутри. Такие очень ценились «знатоками» накхов – в степи встретить золотистую блондинку было не проще, чем в дешевом трактире выжившего Древнего. Да и здесь, на краю смертельной язвы, Тим менее всего ожидал столкнуться со столь милым зрелищем. Если бы сейчас из кустов верхом на драконе выехал дед Ришак, раздетый донага и с короной Империи на голове, он и тогда бы удивился гораздо меньше.
Ап, не опуская изготовленной для удара секиры, выдохнул:
– Привет, красотка. Ты одна?
– Да, если не считать Суслика.
Гигант, ухмыльнувшись, опустил оружие:
– И не страшно тебе одной по таким краям ходить? Хоть ты и магичка, но здесь, знаешь ли, не пригороды Столицы – тут опасные места. А про суслика – очень хорошая шутка, оценил.
– Вы явились сюда, чтобы рассказать мне об опасности здешних мест?
Тим счел своим долгом вмешаться:
– Нет. Мы просто шли вдоль берега моря к Ании – и наткнулись на эту хижину. Вы здесь живете?
– В данный момент – да.
– Как вы сюда попали? Этот берег необитаем, вы – первая, кого мы здесь встретили. До этого даже следов человека не попадалось. Ваш корабль утонул? Или вы заблудились?
Девушка ответила уклончиво:
– Нет. Я пришла сюда сама. Мне надо было идти – вот и пришла.
Гигант влез в разговор:
– Меня зовут Ап, а этого вежливого молокососа – Тимур. Он настоящий степняк из Эгоны – у него даже меч кривой есть, как видишь. Его корабль погиб во льдах, а мой и вовсе сгнил, – вот и топаем мы к людям пешком. Давненько топаем. Думали возле речки на ночлег остановиться, но тут увидели твою хижину. Хижина, кстати, очень даже ничего – симпатичная.
– А меня зовут… Меня можете звать просто – Эль. Я так понимаю, что должна предложить вам ночлег?
– Мы не откажемся, – простодушно заявил Ап. – И если ужин предложишь, тоже носами крутить не станем.
– Тогда предлагаю вам сходить к реке и умыться с дороги, пока светло. А я пока займусь Сусликом и ужином.
Мужчины послушно направились к реке. Странно, но оба восприняли появление странной девушки без подозрений. Один взгляд на нее – и все, малейшее недоверие исчезало. Оружие, правда, у хижины оставлять не стали, но это не из-за недоверия, а просто место такое – с пустыми руками тут и шаг делать страшновато. Мало ли – язва под боком.
Уже у косы Тим уточнил:
– Ап, а почему ты назвал ее магичкой?
– Да потому что она магичка. Не видел разве ее плаща?
– Я в этом не разбираюсь.
– Плащи такие маги носят. Если ты не маг, в жизни не рискнешь подобное напялить – неприятностей потом не оберешься, если разоблачат.
– Что боевой маг может делать в таком месте?!
– Да она не боевой – из зеленых. Они за урожаями следят и скотом. Мало их осталось. Зайцы заставили имперцев всех таких магов кидать на лес, чтобы следили за деревьями. А имперцам оно надо? Даром не надо. Так что эту школу начали давить потихоньку, и их все меньше и меньше становится. И присмотра за ними никакого нет. Шастают они куда ветер несет. Один такой маг даже в шайке клингерской при мне разок подвизался, амулеты нам распознавал. Так что всякое бывает.
– Подозрительно это как-то…
– Думаешь, подвох готовит? Да зачем мы кому-то нужны? Секира да меч – других ценностей нет. А выручишь за эти железяки не слишком много. Непохожи мы с тобой на богачей, ты уж извини.
– Да нет, я о том, что она не боится нас пускать к себе. Ведь без боевой магии против нас ей не выстоять.
– Смешную глупость ты сказал, не понимая, что несешь. Эти зеленые – те еще штучки. Я пацаном когда в трактире на побегушках был, сын трактирщика за зеленой магичкой волочился сильно. Ну а она тоже человек живой – пошла ему навстречу в телесном знакомстве. Он, стало быть, на перине с нею покувыркался, и сразу прошла вся симпатия – на другой день уже по шлюхам вприпрыжку побежал, услыхал, что пара новых в город заявилась. Так эта магичка от обиды на другой день из города куда-то подалась, и больше ее никто никогда не видел. А у сынка хозяина с тех пор грустные неприятности начались – блудный уд подниматься перестал. Точнее, не совсем перестал – работал иногда о-го-го! Но только в присутствии овец. При виде женщин вообще никаких движений. Надо сказать, его эти дела очень опечалили. А ведь дурака предупреждали – с зелеными надо аккуратнее, они много пакостей могут устроить. Так что если у тебя какие-то грешные мысли крутятся – даже не вздумай. А то кончишь как тот сынок – вечно в хлев тайком шастал.

* * *

Изнутри хижина оказалась не менее странной, чем снаружи. Полукруглая единая стена из переплетенных веток была практически монолитной – щелей не заметишь. Под скалой, там, где ее разбивала широкая трещина, темнел аккуратный очаг, возле него на ровной земле было устроено аккуратное ложе из сухой травы. Посредине из плоских камней выстроено подобие столика, на нем стояли котелок и кружка. На стене висел тощий заплечный мешок. Вот, собственно, и все. Если, конечно, не брать во внимание пары десятков старых человеческих черепов, аккуратной кучкой сложенных у двери.
Первым делом Эль поворошила угли в очаге, подкинула мелких ветвей. По хижине пополз дым, Ап тут же закашлялся. Девушка, не обращая внимания на неудобства, зажгла длинную лучину, воткнула в трещинку скалы. При свете разглядев помещение, здоровяк настороженно поинтересовался:
– Красавица, а чего это головы человеческие там возле двери делают?
– Лежат.
– Это я и сам понимаю. А для чего они тебе?
– Да мне они вообще не нужны. Если тебе надо – забирай.
– Семеро богов! Да на кой они мне сдались?! Я что, похож на некра? Зачем вообще такое непотребство в доме складывать? Откуда они взялись?
– Не знаю. Здесь, в округе, костей хватает. Люди сюда лезут и лезут, всем здесь чего-то надо. А жизнь человека в этих краях не стоит ничего. Вот и оставляют свои головы. Их мне приносит Суслик… иногда. Он считает, что тем самым признает мою силу и как бы от меня откупается – чтобы я его не трогала.
– Что-то мне этот твой загадочный суслик нравится все меньше и меньше, – угрюмо процедил Ап.
Тим, стараясь казаться вежливым, спокойно произнес:
– Приятная у вас хижина. Наверное, нелегко было такую соорудить в одиночку. Я бы, честно говоря, не сумел построить подобное, – выше всяких похвал.
Мелкая лесть, видимо, сработала – девушка вспомнила про ужин:
– Присаживайтесь здесь, у стола. Стульев, извините, нет, но в углу куча веток и травы – можете подтащить ее поближе и присесть на нее. А я на своей лежанке посижу. Подождите немного, сейчас поужинаем. Только котелок разогрею – в нем рыбный суп. Надеюсь, у вас есть ложки?
– Обижаешь: мы без штанов прожить можем, а вот без ложки – никак, – ухмыльнулся Ап.
Очаг, разгоревшись, перестал отравлять помещение – дым теперь начисто вытягивало в прогретую трещину. Магичка, покопавшись в мешке, достала узелок, развернула, разложила на столе какие-то мелкие луковички и корешки. Сунув руку прямо в стену, из скрытой ниши вытащила маленькую корзинку, заполненную крупной голубикой. Из другого тайника извлекла здоровенную вазу из голубоватого фарфора. Практически целую, если не считать пары выщербин по краю.
Ап присвистнул:
– Красотка, ты что, клингерством здесь промышляешь?
– Что такое «клингерство»?
– Клингеры – это ребята, которые шастают по древним местам, выкапывая старые вещи, золото, амулеты.
– Понятно. Нет, я ничего не выкапываю. Эту вазу мне принес Суслик. Мне стоило немалых трудов объяснить ему, что именно мне нужно. Очень удобная вещь – не знаю, что бы без нее здесь делала.
Ваза заняла свое место на столе. Ап, принюхавшись к ее содержимому, неуверенно уточнил:
– Это что – грибы?
– Ага. Моченые. Их в нее много помещается.
– Семеро богов и два некра! Да будь эта ваза не надколотая, за нее можно было выручить пару жменей серебра, а то и больше! Даже за такую пару китонов дадут, не сильно торгуясь, а ты в ней грибы солишь. Кстати, получается, у тебя есть соль?
– Есть, но мало. Я их солю в основном на золе просеянной и с камней по берегу моря налет соскребаю, тоже добавляю. Из-за этого, правда, горчит немного, но все равно на вкус неплохо получается.
– Верю. Но хочется убедиться самолично.
– Потерпите немного – сейчас остальное достану.
Эль оказалась запасливой. Из разных щелей она доставала все новые и новые яства. Парочка узконосых длинных рыбин, подкопченных по-горячему прямо в трещине над очагом, вязанка вялой черемши, сочные стебли ревеня, здоровенный краб, сваренный до дивной красноты, еще одна ваза, поврежденная гораздо сильнее (верха не осталось), заполненная квашеными водорослями.
Когда на столе оказался благоухающий котелок, на Апа смотреть было жалко – слюна у него уже из глаз начала сочиться. За столом воцарилось молчание, тишину нарушал лишь шум поспешной работы челюстей. Эль ела мало, почти символически – наверное, просто из вежливости. Тим старался сдерживать острое желание грести в рот все без разбора, лишь бы побыстрее и побольше. Одобрительно кивал, пробуя каждое «блюдо», жевал не спеша, не чавкал. Зато Ап условностями себя не стеснял – молотил все, что видел, не сортируя. Закинув в рот ложку грибов, заел это горстью ягод – и тут же закусил куском копченой рыбы, вгрызшись в ее спину.
Через некоторое время на столе не осталось ничего, кроме пустой посуды. Ап выглядел расстроенным – он явно готов был продолжать ужин и дальше. Тим чуть стеснительно произнес:
– Эль, вы нас извините – мы не ели несколько дней. Боюсь, ваши запасы серьезно пострадали. Но вы не расстраивайтесь – завтра мы вам все компенсируем. Я вижу, здесь есть крабы и рыба – мы их наловим.
– Не стоит волноваться за мои запасы – мне много не надо. Себя я всегда прокормлю, а все эти кушанья приберегались для гостей вроде вас. Было бы неудобно, если б вы пришли, а на ужин у меня ничего не оказалось.
Ап, в отличие от Тима, ни малейшей неловкости не испытывал:
– Спасибо, красавица, потешила брюхо. Давненько я таких вкусных грибов не пробовал. Даже не знал, что их в этих краях собирать можно. Жаль, что мяска у тебя нет, – уж больно давно его не пробовал. А хочется так, что аж зубы ломит.
– Простите, но мяса не держу. Я его не ем.
– Вам не позволяет ваша служба? – заинтересовался Тим.
– Нет, просто не ем. С детства так. И не хочется.
– А как же краб и рыба?
– Это не животные и не птицы – такое можно. Хотя крабы мне не нравятся. Может, я неправильно их варю.
– Их в воде морской варить надо. – Насчет еды Ап был непревзойденным специалистом. – Не надо ни соли, ни перца – простая морская вода. Греешь ее, покуда не закипит, и кидаешь крабов. Как только краб всплыл, сразу надо вытаскивать. Вот и все – вкусно будет. А насчет мяса зря так… Хотя ты же не мужик – охотиться не умеешь. Ну да ничего – если здесь дичь есть, то мы ее добудем. Ладно, хозяйка, ты не будешь против, если я у той стеночки прилягу – поближе к очагу и подальше от этих черепов. Меня оторопь берет при их виде.
– Располагайтесь в любом понравившемся вам месте.
– Ну тогда я на бочок. Ох и налопался – даже отлить не хочется идти. Жить и то лень. Если ночью сильно припечет, тогда выйду – вы не пугайтесь.
– Только от поляны не советую отходить. И от тропы, что к реке ведет, – попросила Эль.
– Почему? – удивился Ап.
– Это моя территория. А все остальное – территория уже не моя. Выйдете без меня туда – могут быть неприятности.
– Не волнуйся за нас – мы сами по себе неприятности, – выдохнул Ап и, завалившись у стены, захрапел в тот же миг.
Тим, так и оставшийся за столом, тихо произнес:
– Я завидую его способности засыпать мгновенно в любых условиях.
– Хороший сон – признак чистой совести. – Эль, встав, зажгла очередную лучину.
– Вам, может, помочь? Воды принести или дров?
– Нет, спасибо, ничего не надо. Вы тоже можете ложиться. Если мешают черепа, вышвырните их на улицу. Не думаю, что Суслик на это сильно обидится.
– Не мешают – не беспокойтесь за мое удобство. Вы сами ложитесь.
Девушка, помедлив, неуверенно спросила:
– Вы действительно попали сюда случайно? Может, вас привело какое-то дело?
Тим пожал плечами:
– Мне кажется, что вся моя жизнь в последнее время – это сплошная случайность. Я здесь не по своей воле – все решил случай. Ну еще глупость моя помогла. Иногда я сам не понимаю, что здесь делаю. Моя судьба – прожить жизнь в степи и там же умереть. Наверное, ни один человек из моего народа не переживал ничего подобного. Я первый накх, который побывал во льдах и на берегу Атайского Рога. А почему вы меня об этом спрашиваете?
– Тимур, со мной можно и на «ты» – я вовсе не дочь императора. Ваш друг обращается именно так, и меня это нисколько не оскорбляет.
– Как скажешь – я просто так воспитан. У нас к незнакомым женщинам обращаются именно так.
– Можешь считать, что мы давно знакомы.
– Хорошо. Надо мне привыкать к вашим обычаям. И все же – почему ты задала тот вопрос?
– Захотела и задала. Интересно было, что ты на него ответишь. И мне почему-то кажется, что сюда ты попал не случайно.
Тим, сам не зная зачем, начал рассказывать то, что несколько дней назад рассказал Апу, – про свой путь. Девушка слушала его не менее внимательно, чем клингер, но, выслушав до конца, нашла в ответ совсем другие слова. Надо сказать, слова столь же странные, как и она сама.
– Тебя ведут не люди – тебя ведут твои же поступки. Ты просто о них не задумываешься – делаешь то, что должен делать. Намайилееллен стар. Очень стар. И почти мертв. Северного полушария нет – от экватора до полюса простирается единая язва. Язва страшная и непростая – даже охотники за артефактами не рискуют туда забредать. В прежние времена цивилизованный мир располагался именно там. Самые великие государства Древних. Когда была война, по ним пришелся главный удар. И началась эпоха дикости. Даже сейчас она не прошла – в цивилизованной Империи лишь в нескольких городах есть система канализации и водопровод, а про остальные страны можно и не вспоминать. Половины мира больше нет. На юге уцелело немало земель, а часть их, пострадавшая несильно, уже очистилась – вот это и весь наш мир. Когда это случилось, выжившие хлынули на юг. Они убивали друг друга за еду или глоток чистой воды. Цивилизация рухнула, многие расы исчезли. Люди, прежде жившие под пятой Древних, не рискуя поднять голову, сумели выкарабкаться. Неудивительно: ведь они обитали на скудных землях Юга, никто на них не претендовал, и во время войны они отсиделись в стороне. А потом, дождавшись, когда сильные станут слабыми, добили уцелевших.
Хотя это было зря – те и сами бы недолго протянули в изменившемся мире. А так они вынуждены были вступить в свой последний бой, пытаясь даже не защититься от людей, а, наверное, просто отомстить хоть кому-то за то, что совершили сами же. Они убили старый Намайилееллен, а новый убил их. Люди уцелели, но последняя битва поставила их на грань вымирания. Их общество погибло, а земли были отравлены. И люди начали выживать. Потеряв старые знания, но сохранив память о том, что знания все же были. Затаив ненависть на все древнее, но жадно к нему стремясь. Люди плодятся быстро – на Юге им уже тесно. Они не успели поднять свою культуру на тот уровень, где возможно хоть какое-то взаимоуважение между народами и бережное отношение к ресурсам. Они привыкли брать то, что им нравится, силой и сразу все. Они не видят ничего, что располагается за пределами их маленького уютного мирка. Даже язвы не замечают, а про Север и вовсе не думают. Никто из людей не думает про Север… никто… Тимур, мне известно, чего хочет твой народ. Это знают все. Но ваша жажда вернуть себе утраченную землю не принесет вам покоя. Вы проиграете. Все люди проиграют. Мой волшебный дар меня не обманывает – так и будет, если и дальше ничего не замечать. Я замечаю. Думай. Всегда старайся думать. Или за тебя это будут делать другие. Не будь пушинкой, попавшей в бурю, – будь самой бурей.
Странная девушка встала, вытащила из трещины догорающую лучину, бросила в тлеющий очаг, тихо добавила:
– Ложись спать, уже поздно.
Тим, послушно устраиваясь под стеной, все же не удержался:
– Эль, ты очень странная.
– Я знаю.
– Я не понял твоих слов. Зачем ты мне это говорила?
– Не знаю. У меня не оказалось нужных слов. Тимур, я пойду с вами в Анию. Не знаю зачем, но мне кажется, я должна пойти с вами. Точнее, пойти с тобой. Это важно… наверное… Я буду тебе помогать. Ты сейчас слаб, неопытен и нищ – помощь настоящей магички тебе не помешает. А что будет дальше… Посмотрим… Главное, запомни – старайся смотреть чуть дальше, чем смотрят все. У тебя это должно получаться. Я знаю это.
Тим, уже засыпая, думал лишь об одном: почему Эль упорно называет мир Намайилеелленом? Слово древнее, очень древнее – сейчас так говорят только зайцы. И вообще ее долгий монолог был очень необычным – как будто вместо нее говорил кто-то другой. Или по памяти цитировала что-то торжественное. Или очень старое. Необычное. Надо бы запомнить все, что она наговорила, и потом расспросить подробнее – может, и пояснит.
Очень странная девушка. Но Тим ей почему-то верил. Она неспособна на подлость.
Хотя черепа возле двери, если откровенно, его настораживали.

Глава 8

Система воинских званий в Империи была крайне запутанна. С высшими понятно – это маршал на суше и адмирал на море. С теми, что на ступеньку ниже, тоже сложностей нет – полные генералы и генералы армий, а на флоте, соответственно, эскадренный адмирал. Но вот в том, что ниже, на трезвую голову непосвященный уже не разберется. К примеру, бригадный генерал вроде бы звучит серьезно. Но на деле максимум, что ему светит, – командование над группой из пары полков, а это будет около двух тысяч солдат (в лучшем случае). При этом полковник-легионер может руководить отрядом из трех-четырех тысяч солдат разных родов войск, хотя в нерегулярном легионе не более полутора тысяч бойцов. Генерал-советник и вовсе не имеет подчиненных, если не считать порученцев, денщиков, адъютантов и прочий люд. У простого обозного сотника под началом может оказаться несколько тысяч обозников, зато шан-полковник в лучшем случае руководит тремя сотнями саперов.
Кан Гарон был бригадным генералом. Карьера далась ему относительно легко – в армии он провел всего-навсего одиннадцать лет. Учитывая то, что минимальный срок службы, необходимый для получения такого звания, должен составлять не менее пятнадцати лет, весьма неплохо. Но для имперских аристократов существовала поблажка – отсутствие возрастной планки при поступлении на службу. Единственное требование – здоровья должно хватить ровно на столько, чтобы самостоятельно дойти до кабинета секретаря королевского префекта, занимающегося воинскими записями. А там даже делать ничего не надо – за тебя может заполнить бумаги простой писарь, записывая слова отца.
Так что армейскую лямку Кан начал тянуть с трех лет. Мог бы и раньше, если бы не отцовская лень. Разумеется, никто ребенка муштрой не доставал – он свой полк впервые в четырнадцать лет увидел. Полноценно служить начал в семнадцать, и нельзя сказать, что сделал головокружительную карьеру, – бывали бригадные генералы возрастом на четыре-пять лет моложе. Но что поделать – нет у Кана серьезных покровителей. Отец, промотав добрую половину наследства, ухитрился при этом разругаться со всем белым светом, нажив для себя и своего сынка немало недругов. Кан не раз из-за него попадал в неприятные истории.
Вот и теперь в такую же угодил. Все порядочные офицеры сидят сейчас в Тионе, уничтожая городские запасы спиртного. А столица Тарибели своими запасами славится – наверняка им надолго хватит. Он бы с удовольствием занимался тем же самым, если бы не проклятый приказ. Вот и пришлось вместо трактирной гулянки ускоренным маршем вести два пехотных полка к границе, а потом – дальше, уже по земле Северной Нурии. Маршал Гвул (чтоб он сдох в сточной канаве) решил, что на эту роль Кан подходит идеально (а еще он не забыл, как папаша Кана в свое время ему на дуэли кончик носа отсек – пришлось потом раскошелиться на серьезную операцию у магов). Приказ был прост – как можно быстрее добраться до Глонны и, действуя совместно с армией нурийцев, не позволить хабрийцам захватить столицу страны.
У Фоки, если не врут, тысяч сто солдат, кабы не больше. У Кана – тысяча семьсот, из которых половина – гарнизонщики из внутренних областей: эти ребята кровь видели только в колбасе. Кроме того, ему выделили настоящего мага – для связи, а также для противодействия отрядам врага, вооруженного пороховыми трубками. Маг этот с первого дня маялся желудком, его глаза все время находились в движении, с тоской высматривая места, способные укрыть хозяина: гадить на глазах солдат этот костлявый сноб стеснялся.
Интересно, как с такими силами остановить Фоку под стенами столицы? Да хабрийцы пешком эти стены снесут, если всей толпой ринутся. У него, по сути, лишь половина отряда боеспособна – Третий Риольский стрелковый полк. Да и с ним не все ладно: ведь половина офицеров – выскочки, прибывшие недавно с единственной целью – нахватать наград, числясь в авангарде. Солдаты, правда, настоящие звери, но половина из них откровенные бандиты, набранные, похоже, прямиком из тюремных подвалов. Но Шестой Ирдийский пехотный полк – это и вовсе сущее недоразумение: солдаты – трусливые болваны, спешащие наделать в штаны при одном упоминании о противнике, а офицеры – элитные идиоты, неспособные на карте найти Нурию. Одна надежда: если хабрийцы пойдут на приступ, можно успеть отвести солдат в комплекс дворцовых укреплений и уже там продержаться до прихода основной армии.
В силе основной армии Кан не сомневался – Фоку одним щелчком из Нурии выкинут.
Увы, добраться до Глонны отряд не успел. Хабрийцы, будь они неладны, ухитрились взять город с ходу – не теряя времени на осаду. Очевидно, командование нурийцев оказалось еще более тупым, чем офицеры Шестого Ирдийского (хотя это и кажется невозможным). Кан, получив неприятное известие, немедленно прекратил марш. И сейчас его отряд уже второй день торчал в захудалой нурийской деревне. Называлась эта деревня смешно – Шманьша, а ее население почти полностью состояло из подлейших воров. Те, кто не являлся ворами, были откровенными бандитами.
Сколько им придется торчать среди мерзких горцев – неизвестно.
Невеликое войско уже успело понести потери. Еще продвигаясь по земле Тарибели, они подверглись нападению – в засаду попал передовой дозор. Ночью злодеи зарезали несколько часовых и угнали десяток лошадей. Если бы не жесткий приказ, Кан остановил бы марш и все силы кинул на поиск негодяев. Увы, пришлось оставить эти злодеяния безнаказанными. Подлые хабрийцы не желали воевать честно. Ночью из темноты прилетали стрелы, испачканные в какой-то падали, – малейшая ранка приводила к заражению крови или жуткому нагноению. Лошади, попив из колодца, быстро дохли, падая с раздутыми животами. Разведчики пропадали бесследно – приходилось их отправлять сильными отрядами.
Новый приказ был достаточно прост: оставаться на месте, дожидаясь подхода основных сил. И чтобы не терять времени зря, заняться фуражировкой, подготавливая склады для приближающейся армии. И как это прикажете делать? Здесь, на чужой земле, опасны не только хабрийские бандиты, но и союзные нурийцы. Последние, наверное, даже более опасны. Менее чем полуторасотенный отряд куда-нибудь посылать – это огромный риск: прибьют всех до единого, или он вообще сгинет без вести в этом воровском краю.
Утром разведчики засекли кавалерию хабрийцев – крупный отряд появился в паре миль от селения. На коротком офицерском совете Кан отверг предложение атаковать противника всеми силами (ох уж эти идиоты-офицеры) и приказал занимать оборону. Нурийская деревня имела весьма выгодное расположение – длинной лентой тянулась вдоль дороги, уходившей к Тарибели, с двух сторон ее стискивали подступающие скалы. Взобраться на них могла лишь сумасшедшая обезьяна, так что флангового обхода можно не опасаться. Все строения были сложены из дикого камня, кроме того, по своей воровской привычке нурийцы ограждали свои дворы толстенными стенами из того же камня. Таким образом, противник, попытавшись атаковать отряд Кана, будет вынужден продвигаться через хаотичный лабиринт узких улочек, стиснутых высокими стенами. И за каждой стеной его будут ждать солдаты Кана. В Третьем Риольском шестьсот двадцать арбалетчиков и почти две сотни лучников. Запас стрел и болтов позволит легко отбить атаку даже десятитысячной армии.
Впрочем, Кан надеялся, что противник малочислен – перед ним сейчас всего лишь авангард хабрийской армии. Возможно, такой же несерьезный отряд, как и у него. Потопчутся вдалеке, потом засядут в такой же воровской дыре и тоже будут ждать подхода основных сил. Задача авангарда проста – обнаружить противника. Кидаться в бой авангард не должен.
В общем, все остается по-прежнему. Главное, не посылать отряды на север – враг теперь под боком. Кана смущало лишь одно: прошло два дня, а они не видели здесь ни одного нурийского солдата. По идее отступающие союзные войска должны стремиться отходить именно по этой дороге – кратчайшему пути к Тарибели. Но этого не было. Почему? Неужели кавалерийские части хабрийцев настолько многочисленны, что сумели перехватить всех отступающих? Не страшно – даже если это так, отряду Кана они ничего не сделают. Конная атака опасна на открытой местности, а в этом каменном муравейнике она обречена на провал.
Кан был частично прав в своих предположениях. Кавалерия Фоки с блеском выполнила свою задачу, очистив дороги от нурийских солдат. Их, правда, было немного – с севера отступить не успели, из ловушки павшей столицы тоже никто не выбрался, а на юге гарнизоны были слабы и немногочисленны. Ополчение, ввиду бездарности командования, тоже собрать не успели, а те отряды, которые все же сумели организовать, стали легкой добычей – почти безоружные и без четкого руководства, они не представляли ни малейшей угрозы для хабрийских головорезов.
Столь молниеносной войны в этом мире давненько никто не видел – со времен Древних. До имперских и нурийских военачальников новости доходили достаточно быстро, вот только реагировали они на них с привычной медлительностью. Их приказы запаздывали – иногда до полного абсурда. Так, отряд Кана продолжал марш к Глонне, на поддержку гарнизону, целые сутки после падения города. В войне с Хабрией сутки – это очень много.
И Кан был неправ, считая, что основные силы Хабрии все еще остаются где-то под Глонной. Столица взята – им больше нечего там делать. Во дворце еще звенели мечи, а первые пехотные колоны уже потянулись на юг, спеша стать лагерем по дороге к Тарибели. То, что Кан принял за авангард, было отрядом разведки, изучавшим расположение имперцев. Самих имперцев хабрийцы заметили еще прежде, но сумели при этом не показаться на глаза.
У передового отряда хабрийской армии приказ был прост: ускоренный марш к границе с Империей. По пути с максимальной скоростью уничтожать все, что этому маршу способно помешать. При этом не жалеть пороха и без оглядки использовать любое вооружение, даже самое секретное, – сейчас важна лишь скорость. Восемь тысяч солдат и офицеров с минимальным обозом сегодня впервые наткнулись на имперскую армию – полуторатысячный отряд Кана. Одно название, что в нем два полка, – оба укомплектованы почти по минимуму. Война началась слишком внезапно, и подкрепления не успели подойти.
Перед хабрийцами стояла простая задача – отряд имперцев должен освободить дорогу. И сделать это надо быстро.
Главная проблема, стоявшая этим вечером перед бригадным генералом Каном Гароном, – как ночью уберечь свою нежную кожу от кровожадных местных клопов, подлых, как все нурийское.
Офицер всерьез считал, что этой ночью ему удастся поспать.

* * *

Кан Гарон, присев на кровати, вытянул ноги, позволяя денщику стягивать высокие сапоги. Настроение было прескверным – опять придется ночевать на комковатом сенном матрасе, кишащем голодающими клопами, а утром спать не дадут местные петухи. Их здесь видимо-невидимо, и, несмотря на все усилия солдат, поголовье этих птиц будто и не уменьшилось. Грязная деревня, почти утонувшая в навозе. Жители – воры: ухитрились даже уздечку с генеральского коня украсть. Не будь жесткого приказа, повесил бы с десяток на самых высоких деревьях, чтобы всем видно было. Так нет же: «Союзное население беречь. Никаких реквизиций и экзекуций без приказа не проводить». Что за жизнь – даже нурийца вздернуть не позволяют. А за околицей тоже ничего хорошего. Один солдат сломал обе ноги, ухитрившись провалиться в какую-то трещину, а все разведчики нахватались крупных черных клещей, причем одному эта тварь залезла в ухо, и теперь никто не знает, как ее оттуда вытащить. А еще местное ворье в коротких перерывах между кражами занималось выращиванием итиса. Эту дрянь здесь если и запрещали, то формально – росла беззаботно в каждом огороде или вовсе дичкой. Солдаты просекли это дело быстро, и теперь нормальных среди них осталось немного. Большинство обзавелось отвисшими челюстями и мутными глазами, норовящими разъехаться в разные стороны.
Первый сапог приглушенно хлопнул каблуком об утрамбованную землю. Ну что за нищета – даже в лучшем доме дощатых полов не наблюдается! За маленьким окошком, затянутым какой-то мутной пленкой, сверкнула вспышка, затем еще несколько – и тут же рядом, кажется под самой стеной, ударил гром.
Кан, подпрыгнув от неожиданности, коротко вопросил:
– Что это?!
– Не могу знать, – осторожно выдохнул перепуганный денщик.
– А что ты вообще знаешь, обезьяна копченая?! – выкрикнул генерал.
Окончание его выкрика утонуло в целой серии ударов грома. Кан, позабыв, что остался в одном сапоге, ринулся на двор. Выскочив за порог, он уставился в небеса. Там было на что посмотреть – к звездам поднимались тоненькие огненные иглы. Их было очень много – десятки загадочных штуковин. Достигнув зенита, они сокращались в размерах, превращаясь в оранжевые точки. Далее эти точки быстро эволюционировали в огненные шарики, стремительно увеличивающиеся до габаритов диска Уиры, а то и Меры. В конце своего пути эти странные штуки обзаводились ярким хвостом, направленным вверх, после чего исчезали из виду, скрываясь за стеной, окружавшей двор. Вслед за этим сверкала вспышка и гремел гром.
Кану доводилось видеть ракеты, запускаемые по праздникам, – фейерверки в Империи из моды никогда не выходили. Но сейчас ему и в голову не пришло, что его отряд подвергается ракетному обстрелу, – он вообще не понимал, что происходит. Но справедливо подозревал, что это наверняка очередная неприятность. И скорее всего, похуже, чем голодные клопы.
В настоящих боях Кан не участвовал – так, мелкие операции по наведению порядка среди обнаглевших дикарей. Но армия вдолбила в него четкую заповедь: если вообще не знаешь, что делать, делай хоть что-нибудь – лишь бы не стоять на месте с разинутым ртом. За неверный приказ наказывают редко, а вот за бездействие – почти всегда.
– Солдаты! Все на позиции! Нас атакуют!
Крик генерала был адресован, конечно, не солдатам – его глотка не настолько луженая, чтобы орать на целую милю. Главное, встряхнуть ближайших подчиненных – разное офицерье подручное. Ухватив первого, кто попался – перепуганного ординарца, – заорал ему в лицо:
– Быстро приведи ко мне мага! Вытащи его из кровати! Если его нет в кровати – из нужника вытащи! Бегом его ко мне! Я сказал, БЕГОМ!!!
Остальных разослал к полкам – пусть поторопят командиров. Надо вытащить солдат на позиции. Проклятые хабрийцы опять придумали какую-то гнусную подлость – не хотят честно воевать. А может, это у них магия какая-то. Хотя откуда у Фоки такие сильные маги?
Очередной взрыв прогремел совсем рядом – наверное, в соседнем дворе. По кронам деревьев с визгом пронеслось что-то злобное и явно опасное, срезая на своем пути ветки и листья. Генерал инстинктивно втянул голову в плечи, только тут вспомнив, что он без доспехов, да еще и бос на одну ногу.
Проклятые хабрийцы…
Из-за угла выскочил ординарец, за ним, путаясь в своем тяжелом плаще, семенил худющий маг. Кан, сдержав в себе порыв разбить ударом кулака это мерзкое топоровидное лицо, заорал:
– Что это такое?! Что за магию устроили эти гниды?! И почему вы это до сих пор не остановили?!!
Маг, надо отдать ему должное, не растерялся и ответил четко:
– Это не магия – это какое-то необычное оружие. Похоже на пороховые бомбы, запускаемые с помощью ракет. Маги от этого не защитят, как и амулеты.
– Как не защитят?! Для чего тогда вы здесь?! Мне сказали, что вы должны уничтожать отряды с пороховым оружием! Вот и уничтожайте, пока они всю деревню не разнесли!
Маг указал рукой в небо – туда, где десятки ракет, достигая пика траектории, начинали свой смертельный спуск.
– Они движутся слишком быстро. И их очень много. А я один, и я не могу действовать на все сразу.
– Действовать?!
– Да, действовать. Если в этих штуках порох, я могу легко его воспламенить.
– Так давай же – чего ты ждешь?!
– Я опасаюсь последствий. Они движутся слишком быстро, мне трудно сосредоточиться и еще труднее воспламенить порох на безопасной дистанции.
– Да делай хоть что-нибудь!!! Только не стой здесь, как чучело огородное!!!
Маг начал действовать. Генерал поневоле замер, не обращая внимания ни на что, – он хотел увидеть, как работает его маг.
Не было шаманских песен, не было размахиваний посохом или молний, устремлявшихся к мерзкому оружию еще более мерзких хабрийцев. Маг просто посмотрел в небеса и недовольно буркнул:
– Слишком они быстрые. Придется жарить точками по облаку на пути. Надолго меня не хватит – тут нужен десяток таких, как я, если не больше.
После этого он напрягся, нижняя челюсть чуть задрожала, взгляд устремился в бесконечность, руки вытянулись вверх, между ними заколыхалось марево, будто над раскаленной землей. В следующий миг в небесах распустился огненный цветок – одна из ракет взорвалась в воздухе.
Кан не сдержал довольной ухмылки:
– Вот видите! Умеете же!
Сейчас маг приловчится – и прекратит этот ужасный обстрел. Деморализованные солдаты успокоятся и удержат позицию, если хабрийцы решатся на ночную атаку. В небе вспыхнуло еще раз – маг перехватил очередную ракету. Отлично, сейчас все наладится!
Маг, видимо и сам уверовав в свои способности, слишком увлекся. Он просто хотел сэкономить силы, выстроив облако искаженного пространства, куда попадут сразу две ракеты. Ракеты действительно попали в ловушку, вот только взорвались они несколько позже, чем маг рассчитывал.
От своих новых друзей Фока получил немало полезных технологий, в том числе и ракетное оружие. Телеги с залповыми установками за раз выпускали по восемь простейших снарядов. Медный цилиндр порохового двигателя увенчивался осколочным зарядом, снабженным примитивным взрывателем, срабатывающим при ударе о землю. Это было не слишком эффективно – снаряду желательно взрываться в воздухе, над головами вражеских солдат. В этом случае поражающее действие будет максимальным. К сожалению, первые батареи добрались до деревни уже в сумерках, и полагаться на данные кавалерийской разведки артиллеристы не решились. Пришлось отказаться от применения шрапнели – ночью скорректировать дистанцию нелегко, а за перевод дорогостоящих боеприпасов впустую могли наказать. Да и накрывать ею противника, укрытого за каменными стенами, не слишком эффективно.
Маг подорвал эти ракеты слишком поздно. Два взрыва слились в единое огненное облако, на землю обрушился ливень осколков. Если бы снаряды достигли земли, вреда наделали бы гораздо меньше – разрываясь в каменном лабиринте нурийской деревни, где все постройки жмутся друг к дружке, они поражали только тех солдат и жителей, что оказывались в считаных шагах. Разрушить преграды не получалось – фугасное действие ракет невелико. Большая часть осколков впустую била по крепким стенам, не причиняя вреда. Но не в этом случае: железный ливень обрушился прямиком на головы.
Кан, подпрыгнув от близкого страшного грохота, радостно ухнул. Еще одна ракета уничтожена магической силой, а может, и две – уж слишком сильно рвануло. Под ухом что-то прозвенело, маг, стоявший рядом, видимо от избытка впечатлений, громко чавкнул с каким-то странным треском. Генерал, обернувшись, испугано шарахнулся. Его бригадный маг продолжал стоять на том же месте, задрав к небесам остатки головы. Верхней части черепа не было вообще, из зияющей дыры струилась комковатая кровавая масса.
Тело мага еще не успело осесть на землю, как до Кана начало доходить: дело очень плохо. Позиция, прежде казавшаяся неприступной, теперь представлялась ловушкой. В этом лабиринте и днем нелегко организовать грамотную оборону, а ночью, под таким обстрелом… Его отряд неизбежно выродится в кучу не связанных между собой групп, действующих на свое усмотрение. Он просто не сможет здесь управлять солдатами. А если этот кошмар не прекратится, то к утру и управлять некем будет – все погибнут, как этот маг.
Кан принял самое простое решение: надо покинуть деревню. В этот момент он еще не думал о безоглядном отступлении – для начала ему хотелось вывести отряд из ловушки, нормально построить, организовать управление. Наверняка многие офицеры убиты и ранены, солдаты деморализованы: стоит промедлить – и остановить панику будет уже невозможно.
Во все концы деревни понеслись вестовые. Подвывающий от ужаса, почти сбрендивший денщик принес генералу чужую кирасу, весьма тесную. Про сапог этот каналья даже не подумал, но Кану сейчас было не до обуви. На своем коне он успевал всюду, личным примером внушая офицерам бесстрашие, а солдат ободряя видом живого и невредимого командующего.
До этого дня Кан был простым генералом, которых в имперской армии развелось слишком уж много – хоть полки из них формируй. Не будь войны, так бы и дожил до пенсии, не продемонстрировав своих способностей, и даже сам о них не заподозрил бы. Отец считал его полным бездарем, то же самое считали и высшие офицеры, доверяя ему командование над захудалыми гарнизонами в самых сонных уголках Империи. Сам Кан Гарон, если откровенно, тоже считал себя ни на что не способным.
В критических ситуациях человек иногда узнает о себе много нового. Кан оказался отличным военным, хотя этого не осознал. В ситуации, где разгром его отряда был почти неизбежным, он действовал правильно, почти инстинктивно найдя единственно верный способ спасти свой отряд от полного уничтожения и досадить врагу. Он не знал, что противник в шесть раз превосходит его по численности. Но понимал: нельзя даже мечтать об атакующих действиях. Спастись можно лишь маневром. Надо выйти из-под этого проклятого обстрела.
Ему удалось вывести за околицу оба полка. При этом пришлось бросить тела убитых, да и раненых вместе с ними. Труп полковника Манириса, командира Третьего Риольского, тоже оставили. Кану пришлось даже наорать на солдат, упрямо пытавшихся вытащить носилки с обезображенным куском мяса, еще недавно бывшим молодым офицером.
Когда последние группки выбирались из лабиринта селения, на противоположном его конце загремели частые хлопки. К тому времени обстрел почти прекратился, и слышимость была отличная. Кан, опознав эти звуки, побледнел:
– Проклятье! Пороховые трубки! Пехота Хабрии входит в деревню!
– В кого же они там стреляют?! – чуть ли не пропищал Грониус, полковник Шестого Ирдийского (столь же тупой, как и его никчемные солдаты).
– В кого?! В наших солдат, заблудившихся в этой проклятой деревне! И в нурийцев – хабрийцы их недолюбливают. Причем это у них взаимно. Полковник, сколько у вас осталось людей?
Пухлый коротышка, поерзав в седле, испуганно признался:
– Не знаю. В этой темноте ничего не понять.
– А что вы вообще знаете?! Немедленно отводите полк на юг, за реку. Двигайтесь в темпе – враг вот-вот начнет атаку. Я с Третьим Риольским попытаюсь их задержать. Ваша задача – сожгите мост при приближении противника. Если мы перед этим не успеем вас догнать, не ждите: мост важнее. Навалите дров на настил и под него – по берегу сушняка хватает. Затем без привалов двигайтесь дальше на юг, ко второму мосту, и тоже его сожгите. Учтите – если промедлите, полк уничтожат. Судя по всему, перед нами очень сильный отряд хабрийцев – у простой разведки не бывает боевых машин, способных причинять такой ущерб.
Глупый Грониус даже сейчас рискнул допустить промедление:
– Для того чтобы сжечь мосты, хватит и сотни солдат во главе с грамотным сотником. Не лучше ли мне остаться здесь, поддерживать вас?
– Выполнять!!! В темпе!!! – яростно заорал Кан. – Каждый потерянный миг – это подарок хабрийцам!!!
Полковника будто ветром сдуло. Все – теперь надо продержаться немного, чтобы этот рохля успел подготовить мост к уничтожению. Генералу никто этого не приказывал – он действовал по своей инициативе и при этом не сомневался, что делает все правильно. Пусть даже его потом накажут за самовольство – так тому и быть.
Жалко только ребят из Третьего Риольского. Если атака будет столь же серьезна, как обстрел, потери окажутся огромными. Если бы была возможность, Кан бы оставил в заслоне Шестой Ирдийский. Этот полк не жалко – пусть хоть целиком поляжет. Но, увы, это невозможно. Такие горе-солдаты и на миг хабрийцев не задержат. Нет, здесь нужны настоящие головорезы вроде риольцев.
– Солдаты! Ваш полковник убит, теперь я лично командую вашим полком! Сейчас мы организованно, в боевом построении будем отходить на юг, вслед за Шестым Ирдийским. Враг силен, и нам придется несладко! Я прошу немного – отбить первую атаку! Это будет кавалерия! В темноте они не понимают, что мы не превратились в стадо и отходим организованно! Они думают, что мы драпаем без оглядки, и мечтают рубить нас на скаку! Выстроим каре, примем их на копья и накроем из луков и арбалетов! Это их остудит – прыти поубавится! А потом, пока они не очухались, доберемся до реки! Сожжем мост и будем идти на юг всю ночь, без привалов! Мы оторвемся! Но не забывайте – сперва надо отбить одну атаку!

* * *

Сегодня Фока впервые в жизни увидел настоящего имперского генерала. Под словом «настоящий» он подразумевал армейского офицера, а не тех хлыщей, которые с разными миссиями появлялись в Хабрии во времена «великой дружбы» кетра с Империей. Их он за вояк не считал – щеголей с зеркально отполированными пуговицами, с ног до головы в позолоте и побрякушках, с тщательно завитыми париками и напомаженными губами. Глаза сальные, голос слащавый, брюхо выше носа. Выпусти такого на поле боя – у солдат от смеха щеки порвутся.
Этот на щеголя непохож. Никакой позолоты, парика тоже не наблюдается, а уж о помаде на губах и заикаться не приходится. Пуговиц не видать – их скрывает простецкая черненая кираса, заменяющая модный камзол. Металл попорчен многочисленными царапинами и вмятинами – судя по блеску, повреждения свежие. Крепкие штаны тоже без изысков, да и не особо чистые. На правой ноге высокий сапог, левая – босая. Глаза мрачноватые, затаенно-сердитые, под доспехом, судя по косвенным признакам, имеется брюшко, но в рамках приличий – толстяком не назвать. Больше всего генерал напоминал взъерошенного воробья, пострадавшего в неравной драке с целой стаей (что, впрочем, близко к истине). Весь какой-то нахохлившийся, обозленный на пакости судьбы, но готовый клевать обидчиков и дальше.
Генерал стоял на обочине дороги, почти равнодушно наблюдая, как мимо него на юг движется монолитная колонна хабрийской армии. На свиту кетра и на самого кетра он не обратил ни малейшего внимания. Или не понял, кто к нему подошел, или это ему было неинтересно.
Но Фоку это не обидело – он не настолько гордый:
– Приветствую вас, имперский бригадный генерал Кан Гарон. Любуетесь нашей армией?
Пленный офицер, не оборачиваясь, мрачно ответил:
– И вам привет, кетр Хабрии Фока. Нет, не любуюсь… Размышляю, сколько же сил у нас уйдет, чтобы эту ораву похоронить.
– Имперский генерал шутит? Приятно, что у вас еще сохранилось чувство юмора. Скажите, генерал, вы по своей инициативе занялись уничтожением мостов или выполняли приказ?
– По своей.
– Как интересно – у вас не только чувство юмора имеется, но и собственное мнение. Вы одаренный человек, даже странно, что нам удалось вас схватить.
– А чего тут странного? Ваших кавалеристов было раз в пять больше, чем солдат в моем заслоне. Будь их хоть три к одному, мы бы, может быть, сумели выдержать, а так… Нас просто растоптали толпой…
– Совершенно верно. Но все же ваши солдаты сумели ошарашить моих кавалеристов. Мы потеряли около трех сотен убитыми и ранеными – при таком неравенстве сил потери серьезные. Я так понимаю, вы остались у деревни, чтобы позволить второму отряду уничтожить мосты? Вы хотели задержать нашу армию?
– Да.
– Поздравляю – вам это удалось. Реки здесь несерьезные, и саперы быстро восстановят мосты, но часов пять-шесть вы у нас отвоевали.
– Думаю, больше – пехоту вы переправите легко, а вот телеги обоза по поспешно наведенным мостикам не перевезти.
– Ошибаетесь – вы просто не знаете, каковы наши саперы в деле. Три часа максимум – и мост готов. Конечно, будь эти речушки пошире, все было бы не так, но, увы, это почти ручьи. В этих горах серьезных преград нет.
Генерал не стал расстраиваться:
– Ну что же, пять-шесть часов – это тоже неплохо.
– Да. Вы действовали грамотно и сумели нам досадить. Но ведь сумей вы уйти, вас бы за такую инициативу наказали. Нам известно, что ваше командование приказывало мосты беречь. Ваш отряд оставили в деревне заслоном, чтобы не давать моим солдатам выйти к рекам. Получается, вы не просто проявили инициативу – вы нарушили прямой приказ. Зная ваши порядки, не удивился бы, если б вас разжаловали. Не правда ли смешно – наказать офицера за умелые действия?
Кан пожал плечами:
– Могли и разжаловать, я бы тоже не удивился.
– Ваш отец в опале – ему запрещено появляться в Столице. Ваша сестра – вдова при живом муже: он заперт в темнице якобы за участие в заговоре. Вам двадцать девять лет, а вы всего лишь бригадный генерал с сомнительными видами на повышение. Служили вы в самых дальних дырах, по сути разделяя опалу вашего отца. Этой ночью вы доказали, что на голову выше того серого быдла, что именуется «имперские офицеры». И заметьте – никто этого не оценит. Зачем вам это надо? Ваша Империя огромна и сильна, но это лишь внешняя мишура. Вам в свое время повезло – вы ухватили лучшие земли, почти не тронутые Древними, ухитрились на основе сохранившихся знаний создать уникальную школу боевой магии и отобрали драконов у кочевников. Все это позволило стать Империи главной силой этого мира и кичиться своей великой цивилизованностью на фоне отсталых дикарей. Но вечного не бывает – у вас уже прогнило все, что только могло прогнить. Зависть и многочисленные обиды повернули против вас весь мир – даже преданные холопы только и мечтают о том, чтобы всадить нож вам в спину. Ваши командиры почти поголовно шпионы – мы узнаем о ваших планах раньше, чем приказы доходят до офицеров вроде вас. Немало достойных представителей имперских родов служит у меня. Они делают это не за деньги – они хотят справедливости. Империя привыкла давить и делает это, не задумываясь… Трудно жить раздавленным… Мы не остановимся на границе – мы пойдем дальше. Наш поход – это начало конца вашей Империи: она не выдержит серьезной войны. Да, силы Хабрии не слишком велики, но задавит Империю не Хабрия – ее начнут рвать со всех сторон, почуяв слабость. Я говорю прямо – присоединяйтесь к нам. Вы хороший офицер, и у нас таких ценят. Никто из тех, кто служит мне верно, еще об этом не пожалел. А когда все это закончится, вы получите награду по заслугам. Выбор за вами.
Генерал недолго думал над ответом:
– Мой отец – пьяница и кутила, он вечно в центре непрекращающихся скандалов. Из-за этого в итоге ему и запретили появляться в Столице. Моя сестра – распутница, а ее муж состоял в тайном обществе, практиковавшем человеческие жертвоприношения и изнасилования детей обоего пола. Моя карьера не блестяща, но, если откровенно, я большего и не заслуживал: этот бой – мой первый. Так что рано вы меня записали в ряды тех, кто озлоблен на Империю, – мои родные получили свое по справедливости, как и я. Насчет Империи… Мне не раз доводилось видеть карты, и, если не ошибаюсь, по площади моя страна раза в три больше Хабрии, как и по населению. Даже если ополчится весь мир, в худшем случае силы окажутся приблизительно равны. Конечно, вы правы – у нас сейчас хватает проблем. Но принц Монк, похоже, взялся за дело серьезно – Империя на глазах очищается от грязи. Предатели, перешедшие на вашу сторону, – та самая грязь. И я не имею с ними ничего общего – я давал присягу. Да и, в отличие от них, у меня хорошая память: я прекрасно помню, что вы сделали с людьми, посадившими вас на трон. И мне этот поступок понравился – я согласен, что предатели не заслуживают иного. Так что мой ответ – нет. Причины я вам изложил.
Фока едва удержался, чтобы не похлопать в ладоши, – ответ Кана его позабавил:
– Браво! Вы умны, обладаете чувством юмора и в придачу ко всему еще и верны присяге. Вы понимаете, на что себя обрекаете, отказавшись от такого предложения?
– Понятия не имею. У вас за это вешают или на кол сажают?
– И то и другое – под настроение палача. Но не стоит начинать молиться богам: таких, как вы, стоит беречь. Верность – это редкий товар, а в сочетании с умом и вовсе немыслимо редкий. Я уничтожу то, за что вы присягали, и после этого мы вернемся к нашему разговору. Если вы вдруг перемените свое мнение раньше – дайте знать.
Фока указал на генерала:
– Отмыть его, одеть и обуть, охранять с уважением – он мой гость.

Глава 9

Тим проснулся задолго до рассвета – только-только небо сереть начало. Очаг потух, в хижине было настолько темно, что, пробираясь к выходу, он ухитрился задеть голову Апа. Гигант и не подумал просыпаться, даже храпеть не перестал.
Обильная роса на траве и кустах обещала жаркий ясный день, но Тим едва не околел, пробираясь через мокрые заросли. Выбравшись на берег реки, он умылся и немного поупражнялся с мечом, разогревая замерзшее тело. При этом обратил внимание, что в воде то и дело плещутся аппетитные на вид рыбины. Вернувшись к хижине, он достал снасти, на столе обнаружил чудом не замеченный Апом кусочек ноги краба.
Рыба, к сожалению, предложенного деликатеса не оценила – на белое крабье мясо клевать отказывалась. Тим, соблазняемый активным плеском, вспомнил, как в детстве таскал мелких рыбешек из степных речушек, и решил тряхнуть стариной. Снял со снасти монету-грузило, на крючок нацепил жирную муху, беззаботно гревшуюся в первых лучах поднимающегося солнца. Наживка, упав в воду, вызвала мгновенный ажиотаж – к ней сразу рвануло несколько рыбин. Тим даже не успел подсечь – грубый крючок обглодали вмиг.
Больше он промашек не допускал: позабыв про все, вытаскивал рыбину за рыбиной. Больше времени уходило на ловлю мух, чем на саму рыбалку. Это ему не нравилось – он с нетерпением ожидал пробуждения Апа, чтобы приставить здоровяка к этому занятию.
Появление Апа он проворонил. Просто, вытащив очередную рыбу, обернулся и увидел, что гигант стоит в нескольких шагах за спиной.
– Доброе утро, соня. Ну ты и спишь! Слушай, помоги мне – лови мух, они вон на стволах деревьев сидят. Ты ими занимайся, а я на них буду ловить рыбу. Да тебе даже не надо с места сходить: вокруг тебя мухи тучей вьются – хватай их, когда на куртку садятся!
Ап на слова Тима ничего не ответил, и тот, увлеченный азартом рыбалки, не сразу понял, что с товарищем что-то неладно. Здоровяк был бледен, как мел, а в руках держал маленький туесок, сплетенный из тонких полосок коры.
– Что с тобой? Ты заболел?
Ап ответил дрожащим, тихим голосом:
– Нет. Я не заболел. Все гораздо хуже: я увидел Суслика.
– Не понял? Суслика?
– Да. Суслика.
– Ну и что?
– Тимур, да ты не понял – я видел того самого Суслика, про которого эта чокнутая магичка все время говорит. Живот прихватило, пошел в кусты, а он – там.
– Ничего не понял. И что?
– Да ничего! – обиженно-злобно выдохнул Ап. – В штаны я наложил, вот что! Потому вокруг меня мухи и крутятся – их это гадкое дело очень привлекает! Я к хижине вернулся, а проклятая магичка мне сунула вот это – золы полный туесок. «Я же предупреждала, чтобы от хижины далеко не отходили. Иди теперь, Ап, к реке – зола с песком одежду отмывает хорошо».
– Да что это за Суслик такой?
– Сходи посмотри! Только штаны заранее сними, чтобы не возиться потом со стиркой. Мне доводилось видеть много разного зверья, я однажды медведя-людоеда почти что голыми руками взял, но такое… Тимур, любой храбрец при виде такой образины опозорится! Это какая-то тварь из язвы. Семеро богов! Это сам страх был, не иначе! Я даже не думал, что могу так перепугаться.
Тим прагматично предложил:
– Иди вниз, к заливу, там и стирайся. Я не хочу, чтобы ты рядом со мной это делал, а тем более выше по течению.
– А если этот адский Суслик туда придет? Эль ведь сказала: не отходить далеко. Я уже раз отошел – спасибо, больше неохота!
Магичка, на последних словах вышедшая из зарослей, успокоила:
– Не бойся, Ап, – Суслик не любит воды. К реке или заливу никогда не подойдет. Он обычно крутится к западу от хижины – поближе к язве. Да и прекрасно знает, что ты с Тимуром – моя собственность, а мои вещи он трогать не станет.
– Семеро богов! Да как ты вообще с такой тварью ладишь?! Ведь при виде подобного ужаса даже некр поседеет!
Эль пожала плечами:
– Он удобен. Не подпускает ко мне других хищников язвы, помогает таскать мои вещи, иногда сам приносит полезные предметы вроде тех ваз. С виду он, конечно, не особо симпатичен, но от него немало пользы.
– Ты это моим штанам объясни, – буркнул Ап и направился в сторону залива.
Тим проводил его сожалеющим взглядом – за благоухающим гигантом, похоже, устремились мухи со всей округи, и теперь изловить наживку будет труднее. Но, опустив взгляд на берег, усеянный снулыми рыбинами, он повеселел:
– Эль, ну как тебе мой улов? Похоже, урон твоим запасам возмещен.
– Да, это хорошая рыба. Сейчас поставлю суп и запеку несколько в золе. Только почищу. Думаю, тебе стоит прекратить ловлю: даже твой огромный друг вряд ли столько сумеет съесть.
– Плохо ты знаешь Апа – он, наверное, корову целиком слопает, если дадут.
Эль, присев у воды, принялась ловко чистить рыбу. Ножа у Тима не было, да и стеснялся он вызываться помогать делать женскую работу. Продолжая искать мух, поинтересовался:
– Ты действительно приручила хищника язвы?
– Можно назвать это и так.
– Я о таком не слышал – ты, наверное, сильна в магии.
– В чем-то сильна, в чем-то слаба. Да и Суслик не приручен – он свободен. Просто признал меня слишком сильным созданием – решил, что мне следует подчиниться, чтобы сохранить свою жизнь. Он достаточно умен и принял договор – не трогать меня, помогать мне, а я взамен не трогаю его и не требую от него слишком многого.
– Должно быть, тебе вообще можно ходить по отравленным землям без опаски, если эта тварь настолько страшна, как говорил Ап.
– Нет, Тимур, по отравленным землям без опаски даже Суслик не может ходить. Никто не знает, что ждет тебя на следующем шаге. Я встречала такие создания, которых даже описать не могу, а уж пытаться найти с ними общий язык – и вовсе невозможная задача. Язва – это другой мир, с другими законами и своей странной жизнью. Иногда даже трудно назвать это жизнью.
– Но ведь ты прошла через нее?
– Я была там недолго, да и язва Атайского Рога в этих местах не слишком страшна. Отравленные участки перемежаются с нормальной землей. Древний яд постепенно рассасывается. Я старалась не идти по самым страшным пятнам.
– Извини за вопрос, но зачем ты вообще сюда пришла? Я просто не могу забыть слов, сказанных тобой ночью. Мне показалось, что ты пришла специально, чтобы встретить меня с Апом.
– Нет, это не так. Тебя сюда занесло по чужой воле, и судьба постаралась, а меня… У меня своя судьба. Плохая судьба. Мне не хочется вспоминать начало моего пути, да и остальное тоже. Тимур, у каждого человека есть свои странности. Моя странность связана с магическим даром. Иногда я слышу голос, и он говорит разные слова. Иногда он приказывает что-нибудь сделать. Если я не слушаю его, то потом об этом жалею. Я шла совсем в другое место, но голос приказал идти сюда, на этот опасный берег. Я пришла – и он затих. Дни за днями проходили впустую – в моей голове поселилась тишина. И в мире вокруг меня тоже ничто не менялось. Я уже начала подозревать, что голос завел меня в этот край для знакомства с Сусликом. Но зачем мне нужно было встречать этого монстра? Я этого не понимала. А вчера мир изменился – пришли вы. Голос молчит, но, думаю, он гнал меня сюда для встречи с вами – ведь больше здесь ничего не происходило. А скорее всего, для встречи именно с тобой. Ап – хороший человек, но он слишком прост. А ты странный. Ты сын двух народов – накхов и удивительных людей с небес. С тобой связывают пророчество. Пусть связывают обманом, но этот обман затрагивает могучие силы, способные изменить мир.
– Теперь я понял, почему ты решила идти с нами. Хотя нет, не понял. Зачем тебе это? Ты – магичка, уважаемый человек, тебе везде рады. Зачем тебе скитаться по таким опасным местам в компании бродяг?
Эль, сложив выпотрошенную и очищенную рыбу на огромный лопух, ответила странно:
– Ты слишком мало знаешь обо мне, чтобы судить о моей жизни. Мне кажется, нам с тобой сейчас по пути, так что пойдем вместе. Тебе надо в Империю – вот туда и направимся. Сегодня вам следует восстановить силы и запасти еды в дорогу. Я накопаю съедобных корней, нарву черемши, а ты с Апом лови рыбу. Вечером начнется дождь, но к утру он затихнет. На рассвете мы пойдем на север, к Ании.
– Эль, ты, как я понял, пришла сюда напрямик, от имперских земель. Может, нам сейчас пойти по тому же пути?
– Нет. Больше я туда не хочу идти. Да и опасно слишком. Один раз повезло, другой… В этих краях пропала целая экспедиция – солдаты, ученые и маги. Нашу троицу язва проглотит, не заметив. Или мы идем в Анию по берегу, или не идем никуда.

* * *

Эль не ошиблась – погода оказалась в точности такой, как она предсказала. Перед закатом небо заволокло тучами, обрушился кратковременный ливень, быстро перешедший в нудный дождь. После роскошного ужина, в основном состоящего из рыбы вареной, печеной и поджаренной на углях, Ап, набив наконец свое безразмерное брюхо, развалился у кучи черепов (они его больше не пугали) и захрапел. Эль еще долго сидела у очага, запекая рыбу в дорогу: в таком виде она не портится долго. Тим, поддерживая ее морально, чистил меч пучками сухой травы и рассказывал истории своего народа. Взамен, правда, ничего не получил – девушка в тот вечер была неразговорчива.
К утру дождь затих, и, позавтракав, троица двинулась в путь.
Побережье, как и до этого, не изобиловало укромными бухтами и заливами – добывать ракообразных и моллюсков было проблематично. Но путники серьезных проблем с едой не испытывали – находили ее на суше. Здесь было гораздо теплее: холодное течение, судя по всему, отклонялось к востоку, уходя в море. Льдины больше не встречались, да и вода заметно нагрелась, хотя купаться в ней по-прежнему было некомфортно. Растительность с каждой милей становилась все роскошнее – если возле хижины Эль росли лишь кустарники и корявые деревца, то уже на второй день пути стали попадаться целые рощи великолепных сосен, елей и кедров. В этих зарослях сновало немало зверья и птиц, но, увы, без лука охотиться на них было проблематично. Впрочем, находчивый Ап, вырезав из куртки узкий ремень, соорудил пращу и ловко сшибал из нее непуганых рябчиков и куропаток, подпускавших людей на несколько шагов без опаски. Помимо этого добывали орехи из прошлогодних кедровых шишек, а Эль легко находила съедобные корни и травы. Особенно Тиму с Апом понравились молодые мясистые побеги папоротника – получше, чем самая сочная капуста.
Ночевали под открытым небом, набросав вокруг костра груды лапника. К счастью, дождей не было, да и ночи оказались не слишком холодны.
Тиму эти места понравились. Хоть и привык к степи, но не отказался бы в таком лесу пожить. Странно, что людей здесь нет. Эль уверяла, что отравленных земель рядом уже не встретишь – они тянутся гораздо западнее. Даже грозный Суслик, незаметно следовавший где-то неподалеку за своей повелительницей, в итоге исчез – отправился назад. Эта тварь не хотела слишком удаляться от родной язвы (к великой радости Апа).
Ненормально, что люди не желают здесь селиться. Очевидно, страх перед наследием Древних слишком велик.

* * *

Около полудня третьего дня Тим, неустанно наблюдая за солнцем, остановился, устало присел на камень и сообщил новость:
– Мы уже несколько часов идем на восток.
– Ну и что? – не понял Ап.
– Нам надо на север, а берег ведет нас на восток. Вот, смотрите… – Тим развернул изрядно затасканную карту, ткнул пальцем: – Мы шли вот по этому побережью. Оно почти ровное и тянется с севера на юг. Но вот здесь длинный мыс, вырастающий из него на восток. Мы, похоже, дошли до берега мыса. За ним начинается Ания. Если мы и дальше пойдем по берегу, то у нас уйдет на дорогу несколько дней. А если пойдем напрямик, то, наверное, уже завтра достигнем границы Ании.
– А язвы на этом мысу нет? – уточнил Ап.
– Не показано. Показано, что мыс гористый, и все. Вон дальше, у горизонта, горы поднимаются. Но они не кажутся мне серьезными – на холмы высокие похожи. За тем хребтом должна быть Ания.
Эль, внимательно разглядывая карту, тихо добавила:
– Если верить твоей карте, то этот мыс целиком является частью Ании. Но мы не видели еще ни одной деревни. И следов человека мало, да и старые они все.
Ап хохотнул:
– Я вот неграмотный, но зато без всякой умной карты знаю, что на юге у Ании никакой границы нет и быть не может. В ней надобности нет – южнее только язва и кусочки неотравленных земель, на которых честные люди боятся показываться. Можно все это смело называть собственностью Ании – никто не обидится. Так что эту границу на бумаге проводить можно где угодно.
– Ты думаешь, на этом мысу людей нет? – уточнил Тим.
– Не знаю, может, и есть. Но если и есть, то немного. Здесь нет рудников, земель хороших тоже нет – скалы, холмы да камни. Пастбищ богатых тоже не найти. Так что в лучшем случае кое-где ютятся нищие деревеньки. Хотя на другой стороне, за горами, должно быть получше – эти холмы ведь защищают от холодных ветров с юга. Ания, конечно, страна прохладная и виноградникам здесь не место, но рожь и овес эти воры все же выращивают в таких количествах, что у них это добро даже покупают. Я как-то раз остался без медяка в кармане и в ватагу портовых грузчиков затесался. Так хорошо помню – если корабль из Ании пришел, то готовь спину к мешкам с зерном.
– Ладно, – оборвал Тим товарища. – Надо решать – идем по берегу или напрямик?
– На берегу могут встретиться деревни рыбаков, – предположила Эль.
– И толку нам от этих нищих деревушек? – буркнул Ап. – Нам надо быстрее добираться до нормального города, желательно сразу до столицы местной – Аруфиры. Плохо, что у нас негусто с деньгами, но там, думаю, способ зашибить маленько меди найдем. А то и серебром разживемся. Выкрутимся как-нибудь – не впервой. Не знаю, сколько лет я проторчал в глыбе льда, но сомневаюсь, что в такой дыре, как Ания, могло что-то перемениться. Хуже, чем было, уже быть не может, а лучше там никогда не станет. В Ании всего одна хорошая вещь – ржаная водка. Гнать они ее умеют, правда, эти воры вечно норовят мерзкую сивуху подсунуть вместо чистой. Насчет водки я, правда, неохоч – мне бы пивка. Пиво в Ании, скажу откровенно, – моча больного хорька. Но я сейчас и на такое согласен – воды я за это время на целую жизнь вперед напился.

* * *

Рассуждения Апа оказались верными: до вечера не встретили ни жилья, ни дорог. Правда, присутствие человека ощущалось – в рощах часто попадались вырубки, на звериных тропках встречались следы человеческих ног, на берегу ручья, в горах, обнаружили полуразвалившуюся хижину с провалившейся крышей. К этому моменту начало вечереть, местечко было удобным, так что решили заночевать здесь – если темнота застанет чуть выше, на перевале, ночевка может оказаться некомфортной.
На следующий день они вышли к людям.
Первая встреча с жителями Ании вышла не особо впечатляющей. Около полудня, петляя в лабиринте невысоких холмов, тянущихся к северу от хребта, разделяющего мыс на две половины, издалека услышали блеяние овец и вскоре вышли к маленькой отаре, перемещавшейся по скудному склону. За животными приглядывала парочка детей. Правда, детки какие-то странноватые. Ноги и руки очень короткие, животы раздуты. Одеты в рубахи из грубой ткани, спускающиеся до колен, штанов нет, на ногах лапти, а на головах высокие шапки из овечьих шкур.
Тим, указывая на пастушков, заявил:
– Эти дети больше похожи на карликов.
– А так оно и есть, – кивнул Ап. – В Ании их хватает. Особенно много в горных селениях. Иные деревни сплошь такими уродцами заселены. Они мало того что карлики, так еще обычно и дураки полные. Глаза в разные стороны, челюсти отвешены, иные только и знают, что мычать не хуже коровы – говорить не умеют и глухие полностью.
Тим, вспомнив лекции Бомона о роли микроэлементов в жизни животных и человека, констатировал:
– Они больны. Им не хватает йода. Если человеку не хватает этого элемента, он нормальным не вырастет.
– Какого такого йода? – не понял Ап.
Тим, вспомнив, что вряд ли здесь вообще открыт этот химический элемент, махнул рукой:
– Ладно, забудем.
Но Эль поддержала его слова:
– Тимур прав. Им нужно больше есть морской рыбы, и водоросли не помешают. В них есть то, что может защитить их будущих детей от этой болезни.
– Может, мы прекратим о болячках разговаривать и пойдем к ним? – нетерпеливо предложил Ап.
Кретины при виде незнакомцев насторожились. Встали с валунов, которые использовали в качестве стульев, взялись за увесистые посохи, посмотрели недобро. Ап оказался прав – это были не дети, а взрослые люди. Болезнь изуродовала их тела и мозг, но полными дураками не сделала. Старший издалека странно-дергающимся голосом поприветствовал:
– Здоровья вам. Вы откуда пришли?
– И вам здоровья – оно вам точно не помешает, – буркнул Ап. – Мы издалека, наш корабль разбился, мы много дней шли по берегу Атайского Рога, добираясь до Ании.
Очевидно, столь сложная информация пастухов серьезно озадачила. Они недоуменно переглянулись, и младший на всякий случай тихо предупредил:
– В нашей деревне нищим не подают – сами голодаем.
– Да ты, братец, совсем дурак, – возмутился Ап. – Мы разве похожи на нищих? Да одна моя секира стоит больше, чем вся ваша деревня. И кстати о деревне – а где она?
Кретины, дружно обернувшись, указали руками куда-то за холм.
– Вот и хорошо, наведаемся мы тогда в вашу деревню: у нас еда закончилась, надо бы пополнить запасы, а то в этих холмах жрать совсем нечего – хоть грабить начинай.
При последних словах Апа пастухи опять насторожились, крепче сжав свои посохи. Ап, подмигнув Тиму, поспешил в сторону деревни. У здоровяка явно повысилось настроение в предвкушении настоящей еды.

* * *

Если бы Тим до этого не узнал, что в здешних краях процветает кретинизм, он бы об этом догадался при одном взгляде на деревню. Умный человек так жить не станет. Грязь, скученность, полное игнорирование всех законов логики и здравого смысла. Мечты Апа раздобыть здесь продукты стали казаться весьма наивными.
Но гигант считал иначе. В первом же дворе пообщавшись с беззубой старухой, он за один медяк купил у нее большую корзину и пять яиц, а также получил информацию о местах, где можно приобрести побольше всего. Эль, уточнив, где располагается самый богатый двор, решительно заявила:
– Мы пойдем туда. Я обменяю свой плащ на еду и одежду попроще.
– Ты что, тоже кретинизмом заболела? – поразился Ап. – Да вся эта деревня стоит меньше, чем твой плащ! Это же настоящий имперский плащ мага! Ткань редкая, про окраску и не говорю. Ему сносу нет, его мечом прорубить не всегда выходит – основа из конского волоса.
– Зачем ты мне это рассказываешь? Я прекрасно и сама все знаю. Плащ, конечно, удобен, но я не хочу, чтобы вся Ания знала, что я имперский маг. Давайте договоримся – если будут вопросы, то я простая знахарка из Шадии. В случае необходимости смогу сказать несколько слов на шадийском.
– Ты что, от кого-то прячешься? – уточнил догадливый Ап.
– Не то чтобы прячусь… Не исключено, что меня будут искать, а мне не хочется сейчас встречаться с теми, кто желал бы меня видеть. Да и еды за этот плащ выручить можно немало.
– Ты шутишь? Да за него можно чуть ли не состояние получить!
– Ап, я не хочу тебя обижать, но, если тебе верить, получится, что пара серебряных монет – это целое состояние. Извини, но у нас несколько разные представления о богатстве. Это просто одежда – качественная, но не более. Она не настолько дорога, чтобы говорить о потерянном богатстве.
– Эх… Ладно, плащ твой, и это ты сама решила. Но, пожалуйста, не вмешивайся в торговлю – говорить я буду сам.
Ап не подкачал – он действительно умел торговаться.
Хозяин самого богатого двора деревни кретином не был – здоровенный мужик уже в возрасте, с хитрющими глазами. Два кретина в дальнем углу деревянными вилами перекидывали навоз через забор, еще один колол дрова. Дворян в этой дыре не было (аристократам тут делать нечего), так что этот толстяк, судя по всему, был местным простонародным царьком. Размеры двора и построек указывали на это прямо. Даже если он и не особо умен, среди дураков много ума, чтобы развернуться, не требуется.
Предложенный плащ ему понравился – скрыть этого он не сумел. Ап, заломив несусветную цену в серебре, начал торговаться за каждый медяк. Крестьянин, проклиная скупых торгашей, попеременно с торгом не забывал выспрашивать у троицы разные подробности их биографии. Ему было очень интересно, откуда они явились и зачем вообще сюда приперлись. Того, что такие плащи носят маги Империи, в этой глуши не знали, но тем не менее девушка интересовала его больше всего. К счастью, за Эль отвечал Ап, а он умел утихомиривать любопытство.
В итоге плащ был продан. Взамен Эль получила другой – грубой выделки некрашеная шерсть. Лучшей одежды у крестьянина не нашлось. Аналогичный плащ достался Апу, а Тим обзавелся старой короткой курткой из коричневой кожи. Корзину, предварительно купленную у старухи, доверху заполнили яйцами, овощами, кусками сала и овечьего сыра. В тощий мешок магички уложили пару буханок черного хлеба и несколько пирогов с творогом и земляникой. Тиму пришлось нести кувшин со сметаной. Кроме того, кретин, коловший дрова, снес головы парочке кур, быстро их ощипал и отдал Апу, а сам хозяин, трясясь от жадности, отсчитал три с половиной десятка медяков.
Ап сделкой остался недоволен – по его словам, плащ стоил несравненно дороже. Но легче камень заставить рыдать, чем выбить из местного скупердяя лишний медяк.
Повеселевший хозяин (наверняка уже прикидывая прибыль от сделки) проводил гостей за ворота и уже на узкой улице заявил:
– Если вы и впрямь честные люди, оказавшиеся в чужой стране без денег и желающие быстро добраться до Империи, то вам надо не задерживаться в наших краях, а идти прямиком в Аруфиру.
– А чего это ты нас туда гонишь? – насторожился Ап.
– Война у Империи с Хабрией. И наш князь туда армию вот-вот погонит. Вчера гончар проезжал из нижней долины, он на двугорбой горе глину себе копает белую, вот про это и рассказал. Говорил, что князь объявил набор – всех подряд берут в нерегулярные отряды. Империя вроде платит за каждого солдата, вот он и расстарался. Если вам в такой отряд попасть, то выйдет хорошо – вообще не нужно будет денег. Доберетесь с войском до Империи, еще и меди немного подзаработаете. Много вряд ли заплатят, но вам-то что?
Апа слова крестьянина обрадовали настолько, что он кинул ему медяк:
– А вот за это спасибо – будем знать. Ладно, будь здоров, хозяин, не будем мы больше у вас задерживаться.
Здоровяк, предчувствуя шикарный обед, помчался к околице чуть ли не бегом, на ходу проклиная «гостеприимство» анийцев: даже чаю не предложили. В этот словесный поток Тим вклиниться не смог и отложил разговор на потом.
Возможность представилась после обеда. Кувшин со сметаной прикончили на берегу ручья, протекавшего за деревней. Вместе со сметаной ушли пироги, остальное решили приберечь на ужин – топать с доверху наполненным брюхом даже Ап не любил.
Здоровяк после обеда развалился на своем новом плаще – поблаженствовать несколько минут. Но Тим ему дремать не позволил:
– Эй, ты чего так обрадовался, когда этот скупердяй про войну рассказал?
– А ты разве сам не слышал?! Анийцам, похоже, имперцы отвалили хороших деньжат. Но деньги-то надо отрабатывать. Монеты дают не просто так – за них надо набрать солдат. Так что берут всех желающих, если ты не калека. Думаю, нас возьмут без лишних вопросов. Так что нам не придется озадачивать себя поиском денег на дорогу – доставят без них, да еще и заплатят за это. Все очень удачно получается.
– Ага, очень удачно, – язвительно высказался Тим. – Нам ведь нужно просто добраться до Империи, а что предлагаешь ты? На войну идти? Мне это совсем не нужно – я не собираюсь воевать за Империю.
– Ну что ты, в самом деле! Никак тебе не угодить! Тимур, вообще-то это тебе в Империю надо, а не мне. Я просто решил, что со мной тебе будет проще. Понравился ты мне, да и если бы не ты, зачах бы я в том льду. Ап добро помнит и плохого тебе никогда не предложит. Ты хоть знаешь, что такое Империя?
– Конечно, знаю.
– А Хабрию знаешь? Сравнить их можешь? Это все равно что кита с камбалой сравнивать. Долго Хабрия воевать не сможет – задавят ее. Пока здесь соберут армию, пока довезут до Империи – уже и все, война закончится. В худшем случае поставят нас какие-нибудь мосты стоить, или дороги патрулировать, или коней обозных пасти. Нерегулярные отряды – это смех, а не солдаты, серьезных дел им не поручают. А как война сойдет на нет, так и надобность в них отпадает. Зачем неумехам платить в мирное время? Да незачем. И погонят армию назад. А нам это не надо будет – мы прямо в Империи из нее уволимся. Нас отпустят с превеликой радостью – чтобы не платить за лишние дни. Это хороший способ нам тот скупердяй подсказал. Иначе мы горя хлебнем по дороге. Здесь края тихие, дикие, а вот на западной границе Ании такое ворье обитает, что туда обычный вор боится нос показывать – обчистят. И стража на границе – те же воры, только хуже: до нитки могут раздеть, и ничего им не сделаешь. Князьки там мелкие – почитай, в каждой деревне свой. И деревню эту с округой считает чуть ли не своей страной. Заставы ставят по дорогам и даже тропам: выйдешь к этим бездельникам – бегом плати, покуда не отдубасили. Из Ании пешком на запад никто не уходит – все морем стараются пройти, из-за местных веселых порядков. Но у нас не хватит денег, чтобы на корабль устроиться. С пассажиров здесь в мое время дорого драли – деваться-то им некуда. Не думаю, что с тех пор многое изменилось.
– Ну хорошо, – сдался Тим. – Допустим, мы запишемся в такой отряд. А Эль?
– А что Эль? Она девочка свободная – куда хочет, туда и идет. Магичке везде рады будут.
– Но она хочет идти вместе со мной.
– С тобой?! Вы снюхались, что ли?! Да когда только успели… я даже и не заметил… Старею, наверное… Ну так в чем вопрос – и она запишется.
– Девушку в армию?! Да ты что несешь?! Сметаной мозг залило?!
– Она ведь не просто девушка – она магичка. Она много чего умеет. Нерегулярным отрядам нужны костоправы – вот она за такого сойдет. Лечить раны Эль умеет, болячки разные тоже. Скажем, что она знахарка из горной деревни. Таких женщин часто берут даже в регулярные войска – они лечить умеют. Да и солдату приятно выздоравливать, когда за ним не бородатый козел ухаживает, а что-то поинтереснее. Когда у раненого хорошее настроение, он быстро на поправку идет. А настроение у любого поднимется при виде симпатичной девчонки. И не только настроение.
Тим повернулся к Эль:
– А ты почему молчишь? Что на это скажешь?
– На что?
– Разве не слышала, что Ап говорит? Про армию и тебя в роли знахарки…
– Я не глухая – слышала.
– И что скажешь?
– А что мне на это говорить? Я уже тебе сказала – пойду с тобой. Если в роли армейской знахарки – ничего страшного. Я ведь действительно в некотором роде знахарка. Раны меня не пугают – смогу зашить или затянуть легко, кровь тоже умею останавливать. Так что на меня не оглядывайся: возражать не буду.

Глава 10

Принц Монк поздно ложился и поздно вставал. Поэтому свежую почту ему приносили только к полудню, когда он успевал умыться, размяться в тренировочном бою на мечах и позавтракать. Но иногда новости были настолько срочными, что ждать полудня было преступно – принц, получив важное послание с запозданием, мог сделаться очень недовольным. А в таком настроении от него ничего хорошего ждать не приходилось: ему человека в подвале запытать – все равно что муху прихлопнуть. С другой стороны, если принца озадачить срочным посланием, которое окажется не столь срочным, как представлялось, Монк тоже может огорчиться. Так что зловещий подвал с молчаливыми палачами грозит в обоих случаях.
Почтовая служба в Империи налажена неплохо. Голубиная у гильдийцев, сигнальные линии имперской службы – башни с зеркалами и мачтами для флагов стояли вдоль главных дорог. Почтовых ямщиков содержало государство, а вот морские почтовые перевозки были отданы на откуп тем же гильдийцам. Но была в Империи особая почтовая служба, пользоваться которой простые смертные не могли. Маги переправляли послания чуть ли не мгновенно, если не считать времени на запись сообщений. Иногда, правда, текст доходил с искажениями или не доходил вовсе, но быстрее и надежнее способа не существовало.
Сегодняшнее послание секретарю передали маги, и теперь он маялся, не решаясь побеспокоить спящего принца. На эту должность молодой дворянин попал недавно и хорошо помнил о печальной судьбе предшественника, не желая ее повторять. В разгар душевных терзаний в приемную вошел Карвинс с охапкой бумаг, явно намереваясь в ожидании приема позаниматься своими важными делами. Зная, что Монк благоволит этому неприятному человеку, секретарь расцвел в неискренне-приветливой улыбке:
– Добрый день, господин советник. Вы ожидаете приема?
Карвинс, присев за стол для посетителей, отмахнулся:
– Я не тороплюсь. Как проснется, доложите, что я здесь, – он сам меня вызовет, когда сочтет нужным.
Но секретаря это не устраивало:
– Я могу пропустить вас прямо сейчас – в его спальню. Это, конечно, не принято, но вот, передайте ему заодно это послание. Оно особой срочности – очень важное. В любое время дня и ночи подобное должны приносить принцу немедленно.
– Я вам что, мальчик на побегушках? – поинтересовался Карвинс. – Ради чего мне вашу работу делать? Впрочем, давайте – чем сидеть здесь полдня, лучше сразу отделаюсь.
Строго говоря, Карвинс совсем не спешил – мог бы и целый день здесь просидеть. Но ему было любопытно – что же такое важное в этом конверте, если запуганный секретарь решил разбудить Монка? Любопытство когда-нибудь доведет до греха, но сдержаться Карвинс не мог. Самый ценный товар – информация. А в таких вот невзрачных серых пакетиках, передаваемых магами, как раз и прячется наиценнейшая.
Охранники пропустили Карвинса беспрепятственно – его сопровождал секретарь, да и личность советника была здесь хорошо известной. Ему доверял принц, а следовательно, и для людей принца он был своим.
Осторожно постучав в дверь, Карвинс ее приоткрыл, засунул нос:
– Ваша светлость, доброе утро. Простите за раннее вторжение, но дела не могут ждать.
Спальня принца была местом, достойным отдельного описания. Комнатенка длиной в десять шагов и шириной в восемь. Если не считать любимых Монком ковров, устилавших пол, стены и потолок, то ни украшений, ни излишеств не было. Из мебели – простецкая дощатая койка, сбитая Монком собственноручно. Спал принц на тощем матрасе, набитом высушенной крапивой, укрывался колючим шерстяным одеялом, подушкой и простыней не пользовался. А еще он любил, чтобы в спальне было холодно – для этой цели пришлось помудрить с вентиляцией, и для охлаждения воздуха иногда использовали слои колотого льда.
Великие люди тоже имеют право на странности.
Высунув голову из-под старенького потертого одеяла, принц уточнил:
– Карвинс?
– Да, ваша светлость, это именно я – ваш самый преданный слуга.
– Что случилось? Медь поднялась по цене до серебра? Не могу представить другой причины, заставившей бы тебя ворваться сюда в такую рань.
– Ну что вы, ваша светлость, даже поднимись она до цены золота – я бы не осмелился вас побеспокоить. Ваш секретарь, пользуясь оказией, решил через меня почему-то передать вам важное послание, полученное от магов.
– Если там опять окажется срочная заявка на овес, я кастрирую секретаря, и тебя тоже.
– Если это окажется действительно так, я секретаря самолично кастрирую, и себя – тоже.
– Договорились. Ну раз уж ты явился, давай читай, что там нам сегодня голубые плащи принесли.
Этого Карвинсу и было надо. Сорвав восковую печать, он развернул лист серой бумаги, прокашлялся, зачитал:
– «Маранаг передает из Тиона. У нас все плохо. Хабрийцы перешли границу в двух местах. Ночью атаковали лагерь армии маршала Хораса. Там большие потери. Армия рассеяна, остатки отступают к Тиону. Второе войско врага совершило очень быстрый марш в направлении Тиона. Останавливать их нечем – армия Хораса разбита, а армия маршала Нейка оказалась в стороне от ударов. Она теперь между ними. Остальные армии к бою не готовы – стоят лагерями, собирая подкрепления. Главнокомандующий, маршал Гирато, просит разрешения скомандовать отход. Под натиском хабрийцев он не может собрать все силы в один кулак – удары противника этому препятствуют. Он хочет собрать все силы южнее Тарибели и уже оттуда атаковать вторгшиеся армии. Он просит дать ответ быстрее, так как с каждым часом положение становится все сложнее. Армии Нейка, зажатой между хабрийцами, уже сейчас будет непросто отойти. Придется бросить «слово принято неразборчиво» и пожертвовать «слово принято неразборчиво». Иначе уйти на юг он не сможет».
Карвинс, взмахнув бумагой, добавил от себя:
– Это все. А что подразумевается под «слово принято неразборчиво», я не знаю.
– Да не надо строить из себя полного дурака. Они имеют шанс вырваться, если оставят обоз, бросят склады и пожертвуют несколькими полками, прикрывшись заслонами от хабрийцев. Да уж… веселенькое выдалось утро… Фока нас молотит просто блестяще – мы только проигрываем. С его стороны, конечно, огромная наглость вторгаться на имперские земли, но, учитывая, что наши войска там только начинали подготовку к вторжению и не готовы к обороне… Блестяще… блестяще…
– Ваша светлость, у нас всего два поражения: разгром бригады этого недоумка Кана Гарона – и это новое, с армией Хораса. Причем бригаду хабрийцы не уничтожили полностью – один полк, хоть и потрепанный, вышел. Да и армию Хораса вряд ли они серьезно пощипали. Наверняка большая часть успеет отойти к Тиону, под защиту городских стен.
Принц, вставая, задумчиво произнес:
– А ведь Кана Гарона теперь стоит объявить героем. Оказывается, никакой он не недоумок…
– Как это? Он же сжег мосты, которые должен был охранять.
– Да просто он первый понял, что будет дальше, и попытался этот момент оттянуть. Не думаю, что он задержал Фоку надолго, но все же задержал… В некотором роде это даже победа, вот только мы не сумели воспользоваться ее плодами… Королевский Совет состоит из идиотов, высшие офицеры идиоты почти поголовно… Зря я доверил эту войну им – надо было все брать в свои руки с самого начала. Карвинс!
– Да, ваша светлость?
– Что там слышно о союзниках? Они думают вести войска или как?
– Они собирают отряды, но на это потребуется время. Это дело невозможно провернуть мгновенно.
– Да за что мы им платим тогда? Пусть гонят кого попало, лишь бы побольше и побыстрее. Хабрия – это достойный противник. Пожалуй, впервые против нас выступил столь грамотный враг. Пока что он действует умнее нас… Мне нужно мясо. Побольше мяса. Пусть это будет сброд, почти безоружный, но мне они нужны сейчас. Помимо денег вышли нашим союзникам еще и тумаков – пусть пошевеливаются.

* * *

Утро выдалось холодным, и Ришак приказал принести в юрту жаровню. Ему вообще-то было не холодно – он просто выказал уважению «гостю». Молодой шаман, сидевший на толстом войлочном коврике, был «своим шаманом». Он не имел ничего общего с той кликой суеверных стариков, которые хотели очень многого, причем сразу, но при этом неспособны были даже штаны завязывать самостоятельно. От этого тормоза, давно мешающего степнякам проявить себя единой силой, сейчас начали избавляться, но борьба шла с переменным успехом: у потомков тупоголовых жрецов хватало сторонников, и открыто их перерезать – не самый лучший вариант.
Переманивание вот таких молодых шаманов – одна из тактик этой борьбы. Одаренные юноши тяготились своей судьбой: почти всю жизнь прожить на положении слуг дряхлого старичья, чтобы на закате дней, превратившись в развалину, стать такой же пародией на степного бога. Молодежь боится старости, молодежь хочет занять высокое место пораньше. На этом чувстве можно легко сыграть – Ришак это умел.
Имперские маги считали, что они единственные, кто обладает способом мгновенной связи. Наивные выхолощенные бараны – если в тебе есть хоть капля разума, никогда не пытайся недооценить тех, кто дышит с тобой одним воздухом. В этом мире все едино: секрет, как его ни скрывай, рано или поздно откроет кто-то другой. И не столь важно, что принципы, используемые магами и шаманами, разные, – важен результат.
У Ришака теперь был способ мгновенной связи.
Юноша, в трансе присевший рядом с жаровней, сейчас пытался силой разума связаться с другим шаманом, находившимся очень далеко – где-то на севере Империи. Иногда это получалось почти мгновенно, иногда проходили часы, а бывало, вообще ничего не получалось. Способ связи был новым и пока еще не всегда надежным. Но даже в таком виде он приносил степнякам огромную пользу – они были в курсе важнейших новостей, узнавая о них почти мгновенно.
У Ришака начали затекать ноги: слишком долго не менял позы, сидя в нетерпеливом ожидании. Но едва пошевелился, чуть распрямляя колени, как юноша громко прошептал:
– Великая новость. Хабрийцы перешли границу Империи. Они в Тарибели. Их армия разбила армию маршала Хораса и сейчас окружает армию маршала Нейка. Если их не остановят, завтра они подойдут к Тиону. Потери имперцев огромны, они почти не оказывают сопротивления. Их маги не смогли остановить солдат с пороховыми трубками. Лишь в одном месте сумели взорвать повозки с боевыми ракетами и нанести некоторый ущерб пехоте. Драконов у имперцев нет – у тех сейчас начался брачный период, и в бой их выводить нельзя. У хабрийцев около ста тысяч солдат. Силы имперцев неизвестны – они рассеяны по всей провинции, так как не ожидали нападения. Нам кажется, что не пройдет и недели, как Тарибель будет захвачена: кроме армии Нейка, сильных отрядов в ней сейчас не осталось.
Старик улыбнулся. Зловеще улыбнулся. Все идет даже лучше, чем он предполагал. Новости ему понравились. И они понравятся его соратникам. Пожалуй, пора оказать Хабрии символическую поддержку. Самое время устроить набег на побережье. Нет, все города уничтожать не надо – покарать лишь те, что под имперским протекторатом или принадлежат союзникам Империи. Даже в лучшие годы такую наглость эти крысы все равно бы стерпели – они не стали бы посылать сильные армии в Эгону. А сейчас и подавно – им не до этого.
Воины, вкусив плодов первых побед, принесут в свои семьи богатую добычу. Это тоже сыграет против шаманов – усилит военное братство. Человек по своей натуре существо жадное – дай ему крошку, и он тут же захочет слопать всю лепешку. А раз на побережье больше добычи не останется, воины начнут смотреть дальше – за море. Там, за горизонтом, лежит сладчайшая в мире медовая лепешка – имперская земля.
Но об этом думать пока рановато. Начать следует с малого – с городов-колоний.
Разумеется, это деяние хабрийцам не особо поможет – имперцы ни одного солдата не отвлекут от большой войны. Но пусть примут это как символический жест, доказывающий поддержку. Пусть Хабрия считает Эгону дружеской землей. И пусть продолжает свою неистовую битву с Империей. Эти два хищника будут грызть друг друга, пока один из них не падет или не заскулит о пощаде, униженно припадая к ногам обескровленного победителя.
Вот тут-то степной дикий жеребец, издали наблюдавший за схваткой, покажет, кому он друг, а кому враг.

* * *

Секретарь вошел в кабинет с лицом белее мела – второй раз за один день ему приходится идти к принцу с неприятной миссией. Ужасная работа.
– Ваша светлость, у меня важные известия, касающиеся вашего старшего брата – принца Олдозиза.
Монк, не отрываясь от карты, расстеленной на столе, хмуро уточнил:
– И что на этот раз натворил мой умалишенный братец?
– В данный момент он всех выгнал из своих покоев, закрылся изнутри и сидит на подоконнике второго этажа.
– Прыгать собрался, что ли? Вряд ли разобьется – высота небольшая.
– Его замыслы неизвестны, но на всякий случай внизу раскладывают сено, подтаскивая его из дворцовой конюшни. И еще – вы должны это знать… – Секретарь замялся и почти жалобно продолжил: – …он одет в красное шелковое платье. Женское. И накрасил лицо как неблагородная женщина. Людям, расстилающим сено, он рассказывает, что является куртизанкой Зизи, и при этом, поднимая подол платья, демонстрирует им обнаженные части тела.
– У него все выходки однообразны – не может ничего нового придумать. Дайте я догадаюсь, что он еще говорит: он заявляет, что в его моральном падении виноват младший брат, некий принц Монк?
– Нет, ваша светлость, такого он не говорит. Ой, извините, точнее, да – он уверяет, что виноваты в его грехопадении именно вы. Вы обещали ему и его друзьям прогулку на боевом корабле. Но обещание не выполнили до сих пор, а сейчас он узнал, что вы едете в Тарибель, на войну, и сделал вывод, что не выполните его вообще. И от горя он был вынужден стать куртизанкой. И еще он говорит, что с ним вместе заперты два пажа. И вскоре они прямо на подоконнике устроят оргию, продемонстрировав зрителям чудовищно развратные деяния. И он проклинает вас, потому что вы якобы сгубили его молодость и честное девичество. Причем это не самые худшие слова, которые он произносит в ваш адрес.
– Честное девичество? Еще немного – и я расплачусь. Избавьте меня, пожалуйста, от столь пикантных подробностей. Наша страна находится на пороге военной катастрофы, мне сейчас придется трястись несколько дней верхом, добираясь к Тарибели, и там… Да я понятия не имею, чем там все закончится! И менее всего мне сейчас хочется разбираться с Олди. Пошлите туда кого-нибудь и скажите, что военный корабль «Илвин» готовится к плаванию. Пусть собирается в плавание и друзей своих вонючих собирает. И проследите, чтобы «Илвин» таскал их по реке и заливу с месяц, не меньше, чтобы хоть немного наш дворец отдохнул от этой развратной шайки.
– Я подготовлю приказ капитану?
– Да. Готовьте. И в конце допишите: «С принцем и его дружками не церемониться. Бесчинствовать им не позволять. При возможности пошатать их на волнах до морской болезни. Если они начнут жаловаться – жалоб не принимать. Если они будут вами недовольны, заранее прощаю вам их недовольство. Даже если все они в этом плавании утонут вместе с кораблем и музыкантами – все равно прощаю».

* * *

Сеул понятия не имел, что находится чуть ли не в эпицентре военных действий. Он, конечно, помнил, что Хабрия напала на Северную Нурию, но это произошло далеко на Севере и никакого влияния на миссию отряда оказывать не должно. Империя часто ведет военные действия с разными странами или помогает иностранным правителям против мятежников. Иногда, бывало, по две-три таких мелких войны одновременно шли. И внутри страны все оставалось по-прежнему, разве что иногда добавляли военный налог.
Тиамат вел отряд тропами, о которых, наверное, даже звери местные не знали. Горы в Тарибели не слишком высокие, но очень живописные. Иногда со скалистыми острыми вершинами, но гораздо чаще – плоские, поросшие кустарниками и зелеными рощицами. Внизу, в узких долинах, протягивались леса. Леса серьезные – могучие ели и буки вдвоем не обхватить, а дубы встречались столь дивной ширины, что наверняка застали еще Древних. В некоторых долинах растительность свели люди – там располагались селения горцев, а по окрестным склонам они пасли свой скот.
Такие места отряд огибал стороной – за все время пути ни одного человека не повстречали. Частенько переходили дороги или широкие тропы, пробирались мимо вырубок, но егеря свое дело знали: разведчики, высланные вперед, не допускали нежелательных встреч. При этом, огибая жилые районы, ни разу не приходилось перебираться через гиблые буреломы или форсировать глубокие реки. Тиамат вел отряд по бездорожью, но это почти не мешало – путь был удобным: звериные тропки или просто пологие чистые склоны, удобные броды, проходы в скалах, открывающиеся в самых неожиданных местах.
Егерями и их командиром Сеул был очень доволен.
Во всем остальном дела обстояли очень плохо – поход затягивался, а результатов пока никаких. Пойманные преступники на допросе раскололись быстро и искренне, но, увы, поведать смогли не слишком многое. В шайке почти все они состояли недавно – лишь один знал больше, чем остальные, но и он мало чем смог помочь. Ему доводилось заниматься похищениями, но девушек увозили другие люди – его к этому не допускали. Однако как ни скрывай тайну, что-то всегда просачивается. Так и в его случае – совершенно случайно он знал район, куда свозят добычу со всех уголков Тарибели. Где-то здесь, в горах, у злодеев должно находиться логово. Наверняка там можно изловить серьезную птицу и узнать массу действительно стоящих вещей.
Вот это гипотетическое логово отряд Сеула как раз и искал. Первоначально он наделся, что опытные егеря в три-четыре дня выследят шайку, после чего, разгромив убежище, повяжут пленных. Это будет окончанием похода.
Места здесь оказались диковатыми, но все же не полностью безлюдными. Следов человека хватало, и все они вызывали пристальное внимание егерей. В одном месте, казалось, наткнулись на то, что искали: свежая вырубка в глухомани. Рядом не было селений, так что смысла в заготовке леса не было – зачем тащить бревна издали, если их поближе можно заготовить? Логично было предположить, что где-то неподалеку велось какое-то строительство. А что могли строить? Известно что – логово бандитов.
Тщательное изучение следов привело к цели – в узком ущелье обнаружился маленький рудник. Узкая штольня уходила в недра горы, оттуда полуголые люди вывозили тачки с пустой породой, скидывая ее в отвал, и тачки с полезными камнями – их разгружали возле большого сарая. Тиамат, изучив рудник в крошечную подзорную трубу, сильно возбудился. Оказывается, местные горцы (все, как один, предельно нечестные люди) частенько баловались незаконными горными разработками. Тарибель богата на полезные ископаемые – здесь во многих местах встречаются медь, серебро и драгоценные камни. Добывать их можно лишь на своей земле, выплачивая при этом немалые налоги. Но нурийцы не любили платить, делая это лишь в тех редких случаях, когда совсем не платить было невозможно. Этот случай таким не являлся – добычу они вели на государственных землях, а не на своих, и власти об этом не уведомляли (что логично). Налогов, разумеется, тоже не платили. Кроме того, раз уж взялся экономить – не стоит останавливаться на полпути. Горцы зарплату рабочим тоже не платили. Поступали очень просто – набирали в городах бродяг, посулами или насильно уводили в свои горы и там приставляли к кайлу и тачке. Самые наглые воровали вполне добропорядочных людей – существовал даже подпольный рынок рабов. В итоге захудалый рудник на самом бедном месторождении мог приносить огромную прибыль.
Сеулу тактика горцев в чем-то даже понравилась – теперь он понял, почему в Тарибели столь редко встречаются попрошайки или подозрительные нищие бродяги. Вот, оказывается, кто очищает города от подобного сброда.
Тиамат настаивал на немедленной атаке: следует освободить работников-невольников и арестовать всех нурийцев. Но Сеул его остановил. Рудником можно заняться лишь после выполнения основной задачи, а до этого надо не высовываться. Никто не должен заподозрить, что по здешним горам шастает серьезный отряд егерей. Если у бандитов есть связь с горцами, они могут об этом узнать и сделать правильные выводы.
В полдень, на обеденном привале, Тиамат, подойдя к Сеулу, мрачно заявил:
– Мы можем провести тут месяц – и ничего при этом не найти. Очень неудобный район. Я и сам не думал, что так тяжело придется.
– У тебя есть предложение по ускорению поисков?
– Есть. Но оно мне не нравится.
– Я понял – ты все же решился переговорить с местными горцами.
– Я этого хочу меньше всего, но почти не сомневаюсь: если логово здесь, то горцы о нем знают.
– Раз они это логово не уничтожили, значит, у них взаимовыгодные отношения с бандитами. Те могут от них откупаться или вообще пристроили к своей деятельности.
– Да, господин Сеул, от этих негодяев всего можно ожидать. Решать вам. Или продолжим бродить по горам, или рискнем. Учтите – еще несколько дней, и придется выходить назад. Лошади на камнях быстро подковы теряют, да и продукты заканчиваются.
– Думаю, стоит рискнуть. Тем более что с нами есть несколько нурийцев. Они, правда, равнинные, но с горцами какие-то дела ведут.
– Правильно – не зря же мы их тащим. Пошлем их. Здесь как раз неподалеку есть большое селение – вмиг доберемся.

* * *

Селение оказалось не столь уж и большим. Сеул, разглядывая его сверху, затруднился определить количество дворов – в этом муравейнике не понять, где заканчивается один и начинается другой. Пожалуй, здесь обитало полсотни семей минимум – для горной местности действительно немало.
Одон, с тройкой своих людей спустившись вниз, бесследно растворился среди всех этих сараев и домишек. Сеул, как ни вглядывался, не сумел различить ни малейших признаков суеты, вызванной приходом чужих мужчин. Вообще движения почти не наблюдалось. Лениво гавкали собаки, иногда вскрикивал петух, у речки играла стайка детей, из взрослых хорошо удалось рассмотреть лишь чернобородого сморщенного коротышку, протащившего за собой ишака, навьюченного вязанкой хвороста.
– Где все взрослые? – тихо поинтересовался Сеул.
Тиамат, засевший за соседним кустом, так же тихо пояснил:
– Да где угодно. Могли всей толпой поехать резать кого-нибудь, а может, праздновали удачный грабеж всю ночь и теперь пьяные валяются. Некоторые на пастбищах, за овцами ходят, бывает, и другим честным трудом занимаются – камень на постройки ломают, лес заготавливают. Хотя с лесом я загнул: разрешения на вырубку за всю историю Тарибели ни один горец не оформил, так что честность там и не показывалась.
– Сколько же еще ждать?.. Где же Одон застрял?..
– Может, уже валяется в помойке с перерезанным горлом. Тут это быстро оформляют.
– Я считал, что нурийцы друг за друга горой.
– Это у вас там, в Столице. Там – да, там они друг за друга горло порвут и всех, кто не нуриец, считают врагами. Потому что там у нурийцев итто. А здесь не итто – просто акапо. А раз акапо – то резать друг дружку можно.
– Итто? Акапо?
– Да я не могу это перевести – у нас нет таких слов. Тут быстро не объяснить. Вы ведь знаете – Нурия постоянно страдала от войн. Южане на северян через нее ходили, северяне на южан тоже. Бывали периоды, когда за сотню лет ни одного спокойного года не выдавалось. Нурию захватывали, сдавали, перезахватывали, меняли, делили. Местных жителей постоянно объявляли подданными самых разных стран, а иногда просто пытались от них избавиться, освободив место для более законопослушного населения. Империя тогда была слаба, да и по территории гораздо меньше. Ее северные провинции в те времена были самостоятельными странами с очень бурной политикой. Нурийцы, чтобы не передохнуть подчистую, научились выживать. Первым делом любые пришельцы, как бы они себя ни вели, заранее считаются врагами. Чужака можно убить, ограбить, сделать рабом – это доблесть. Чужака надо ослаблять, поэтому у нурийцев приветствуются незаконные виды деятельности. Ведь преступные дела потому и преступные, что идут во вред государству и его гражданам. С точки зрения нурийца, граждане – это чужаки, как и государство. Даже короля Северной Нурии они не считают своим – ведь его посадили на трон чужаки. У горцев никогда не было королей. У них великое множество кланов, в каждом свой предводитель. В спокойное время они часто воюют друг с другом. То землю не поделят, то рудник, то кто-то у кого-то невесту украл, или зарезал племянника сгоряча, или просто не так посмотрел. И все – начинается многолетняя вражда. Иной раз целые селения уничтожают. Если чужаки не давят народ гор, то это время считается «акапо». Когда акапо – нуриец может убивать нурийца и воровать у нурийца. Но как только народу грозит опасность, все распри забываются до следующего периода акапо. Наступает время итто – нурийцы сообща борются с внешней опасностью. В такое время даже злейший кровник считается другом – ты обязан принять его в своем доме и помочь всем, чем сможешь. У вас, в Столице, нурийской общине приходится выживать в окружении чужаков, поэтому там непрерывный итто. А здесь, хоть они не признают имперцев своими, акапо – ведь в своих горах живут сами по себе, их тут большинство, и в их дела власть почти не лезет.
– Интересные у них обычаи.
– Мне кажется, справедливые. Неудивительно – они веками учились выживать. Не так уж просто здесь сохранить свои обычаи от влияния чужаков. Да и вообще они на грани гибели бывали – пару веков назад, говорят, половину населения хабрийцы вырезали. Если сейчас на севере им удалось далеко продвинуться, тамошним нурийцам не позавидуешь.
– Резню, как я помню из истории, спровоцировали жрецы. А сейчас у них почти нет власти – Фока последнюю отнял. Не думаю, что там как раньше все будет проходить.
– Я хабрийцам не доверяю. Жестокие они по натуре. Дикари. Да и Фока этот мутный – вроде он у жрецов отнял право суда, но при этом, говорят, разрешил некромантам действовать открыто.
– Не совсем так – он просто отменил наказание за некромантию. Это ведь закон, введенный в угоду Империи. Он все подобные законы одним махом отменил.
– Господин Сеул, в Хабрии издавна все поклонялись Хобугу и его южному отражению. Единственная религия на всю страну. Но при этом там всегда обитало главное кубло некров, и, несмотря на запрет, не слишком их там ущемляли.
– Да. Говорят, что некроманты – это те же жрецы тайной стороны Хобугу – поклоняются его северному лику, лику праха и смерти. Носители сакральной стороны общепринятой религии. Но повторяю – Фока отменил не только этот закон. Он вообще все имперское отменил.
– Не знаю. Но не удивлюсь, если за его армией будут идти толпы жрецов и некров. А это означает резню – они без нее как без рук.
– Что-то мы с вами скатились к религиозно-политическому спору. А ведь начали с обсуждения перерезанной глотки Одона.
– Сомневаюсь я, что его тут убьют. Если у них с местным кланом трения, не стал бы он к ним идти.
– Горцы вроде бы не слишком уважают тех нурийцев, что живут на равнине?
– Это у них взаимно. Но тотальной вражды нет – обычные межклановые стычки. Да и дела ведут друг с другом охотно. Но вот браки между собой заключают очень редко. Хотя если итто – то друг за дружку горой. Смотрите – вон и Одон возвращается, а с ним и его ребята.
– Сейчас узнаем, где он столько пропадал.

* * *

– Они сказали, что будут говорить только с тобой, человеком из Столицы. Мне ничего не скажут.
Тиамат, встрепенувшись при последних словах Одона, насторожился:
– Откуда они вообще узнали, что в нашем отряде есть люди из Столицы?
– Горцы знают все. Это внизу, на равнине, они беспомощны как молочные поросята, но здесь, в своих скалах, они сильны. Они знают, сколько людей в отряде, знают, что мы здесь провели несколько дней. Они знают о нас почти все. Наверное, кто-то из людей префекта предупредил. Или сами нас выследили.
– Странно… почему тогда не нападали? – протянул Сеул.
– Ничего странного – не по зубам мы им, – уверенно заявил Тиамат. – Полусотня егерей – это серьезная сила. В поединке один на один горец егеря убьет – бесспорно. Но двадцать егерей убьют сорок горцев. А пятьдесят егерей справятся с двухсотенной толпой этих дикарей. Личная доблесть у них на высоте, а вот действовать сообща они неспособны. Не станут они нападать. Да и не в их это интересах. У нас обычай прост – если егерь убит из засады, мы долго и тщательно трясем все окрестные селения. И всегда что-нибудь находим. И два-три трупа обязательно оставим. Но если они нас не трогают, мы лишний раз не зверствуем, да и не копаем слишком дотошно. Как бы молчаливый уговор. А вот если из префектуры, городские вояки в горы выбираются, тут совсем другое дело – на них настоящая охота начинается. Вот потому стражники егерей недолюбливают – там, где егерь пройдет, не замочив ног, стражник префекта по брови в дерьмо уйдет.
– У нас в межстенье есть уголки, где все так же, – усмехнулся Дербитто. – Я пройду, руки в карманах держа, а вот у префекта там если и пройдут люди, то их должно при этом быть не меньше десятка.
– Ладно, – подытожил Сеул. – Значит, говорить они хотят со мной. Хорошо, поговорим.
– Да, – кивнул Тиамат. – Спустимся отрядом вниз – и поговорим.
– Нет, так не пойдет, – возразил Одон. – Их мужчины сказали, что ты должен пойти один. Говорить будут с тобой. И никто больше не должен заходить в селение.
– Да его там зарежут, – зловеще-уверенно предположил Тиамат.
– Сомневаюсь… – Сеул покачал головой. – Слишком сложная интрига ради одного-единственного трупа столичного дознавателя. Надо идти. В любом случае они не рискнут меня пальцем трогать – они знают, что со мной полсотни егерей. Сам же сказал – это огромная сила.
– Да мы от этого селения ровное поле оставим, если что, – ухмыльнулся Тиамат. – Но вообще я против – если с вами что-то случится, Эддихот моей шкурой свой кабинет украсит.
– Это пойдет его кабинету на пользу – уж слишком скромная там обстановка. К тому же командую здесь я, и я решил идти.
– Не спешите, – предупредил Одон. – Они сказали, чтобы вы пришли завтра утром. Они сейчас не готовы говорить – кого-то ждут, наверное.
– Может, подкрепления ожидают? – насторожился Тиамат.
– Если рядом с селением появится крупный отряд, я туда не пойду, – пообещал Сеул.
– Хорошо. Тогда я оставлю здесь наблюдателей, а ночлег устроим дальше по лощине, у родника.

Глава 11

Полное имя Пала было Палох, но никто его так уже не называл много лет – он уже и сам начал подзабывать собственное имя. Про фамилию и говорить нечего – ее только писари вспоминали, поднимая свои записи при начислении жалованья. Большая часть сослуживцев и знакомых звала его по прозвищу – Хитрецом.
Заслужить такое прозвище можно лишь одним способом – постоянно демонстрируя свою великую хитрость. Люди, окружавшие Пала, в массе своей были недалекими. Да и сам он не слишком от них отличался, но все же интеллекта у него хватало, чтобы в этой среде суметь завоевать себе это достойное прозвище.
Вот и сейчас он ухитрился устроиться на очень выгодную работенку. Простому десятнику в мирное время приработать невозможно. Это тебе не войнушка, где можно неплохо набить карманы, если не зевать. Без войны все не так – офицеры простого солдата к кормушкам не подпустят. Ания – страна жадин, и самые главные скупердяи обожают пристраиваться на офицерских должностях. Хотя путь простолюдину туда и не закрыт, но для этого надо быть в сотню раз хитрее, чем Пал. Десятник – это пик его карьеры. Если очень повезет, дослужится до правой руки полусотника и с тем пойдет на пенсию. А пенсия грозит нищенская – ведь служит он в полку гарнизонной пехоты. Сборище никудышных солдат, от которых отказались даже небрезгливые саперы. Вот и приходится Палу из кожи лезть, чтобы лишний медяк заработать себе на черный день.
Нюх же на выгоду у него потрясающий. Вот сейчас началась война. Король расщедрился, и солдаты, которые отправляются в Нурию, получили денежные подарки. И, готовясь к будущим лишениям, дружно кинулись их пропивать. Но только не Пал – Пал все свои денежки отнес ростовщику из серьезной гильдии. Там он хранил свои сбережения, намереваясь, выйдя на пенсию, обзавестись собственным трактиром.
А тут и оказия подвернулась – сотнику приказали заняться рекрутированием солдат для нерегулярных рот, которые придают их полку. А оно сотнику надо? Он, зная, что вот-вот придется глотать пыль на военных дорогах, запил серьезно и мрачно. Ему сейчас не до рекрутов. Так что мгновенно свалил это дело на полусотника. А полусотнику это надо? Тоже не надо. Ведь он тоже занят тем же самым делом, что и сотник. Пьет так же мрачно. Пал их не понимал: странные ведь люди. Работа солдата – воевать. Зачем пошел в армию, если готов упиться до смерти при одном намеке на войну?
Офицеры заниматься рекрутами не желали – у них были более важные занятия. В итоге это неблагодарное дело свалили на Пала. Да еще и посмеялись небось – пока все нормальные солдаты развлекаются, этот хитрец ухитрился нарваться на нудную работу. Был бы действительно хитрым, не стал бы корчить из себя грамотного. А раз уж умеешь писать – вот тебе перо в руки, и занимайся наймом тупых уродов со всей Ании.
Уроды, кстати, повалили толпами, будто всю жизнь ждали такой оказии. Он здесь всяких навидался: толстые коротышки с гор, которые не то что оружие держать – говорить не умели; городские нищие, прячущие свои язвы; глупая детвора, сбежавшая из дома в поисках приключений. Кто только не приходил к Хитрецу… Пара слащавых мальчиков, сбежавших из борделя, ярмарочный уродец, высохший до состояния скелета, обтянутого кожей, жулик, скрывающийся от стражи, однорукий калека, уверявший, что отлично умеет играть на барабане и кларнете, сумасшедший старик, заявившийся с дрессированным медведем и клявшийся, что его зверь стоит в бою трех легионеров (и потребовавший тройной оплаты).
Весь человеческий мусор Пал отправлял в первую роту, отшивая лишь полный шлак вроде догнивающего от сифилиса вонючего старикана, который передвигался с помощью пары костылей и постоянно сморкался гноем. Он сомневался, что командир первой роты будет в большом восторге от такого бравого солдата. Но иногда среди всей этой грязи встречались весьма достойные самоцветы. Их он направлял во вторую и третью роты. А почему не в первую? Да потому что командир первой, захудалый дворянчик, корчащий из себя графа, не соизволил заинтересовать Хитреца в наборе достойных солдат для его подразделения. А вот во второй и третьей командиры оказались немножко умнее. Они понимали, что если их солдаты окажутся ни на что не годными, служба будет протекать невесело. А уж мечтать о премиях и наградах можно и не начинать. И вовремя подсуетились – подогрели руки Пала толикой меди. И закрывали глаза на кое-какие его делишки. К примеру, рекрутов он иногда брал на службу, оформляя бумагу не на сегодняшнее число, а на два-три дня назад. Жалованье за эти дни делил с полковым писарем. Сумма, конечно, смехотворная, но с сотни рекрутов уже кое-что набегает. Урывая подобными способами по мелочам, он в итоге достаточно достойно зарабатывал.
Всех, кто заходил в его шатер, расставленный возле городских ворот, Хитрец с порога старался классифицировать по шкале «Сколько с этого урода можно поиметь?». И практически никогда не ошибался – его кошель тяжелел с каждым днем.
Сейчас на пороге стояли сразу три потенциальных рекрута. Дальше они пройти не могли – мешал стол, поставленный здесь для солидности. Пал с первого взгляда понял – это точно не уроды. Но не без странностей. Гигант с архаичной шадийской секирой поверх куртки накинул шерстяной плащ особого покроя – такие обожают носить кретины, населяющие горы на юге. Но Хитрец готов был поспорить на все свои сбережения, что во всех тамошних деревнях невозможно найти такого здоровяка. Девушка в таком же плаще, но какая девушка! Точно не кретинка! Палу нравились барышни поупитаннее, но он не мог не признать, что эта далеко не дурнушка. Странновата, конечно, но по-своему красивая. Жаль, что такая строгая: достаточно одной улыбки с ее стороны, чтобы вся солдатня полка передралась. Непонятно только, что она делает в компании явных проходимцев. Да и вообще не понять, откуда она такая интересная здесь взялась. Юноша под стать здоровяку. Нет, не гигант – тонок телом, хотя и высок. Но опытный глаз Хитреца мгновенно опознал человека, знающего, с какой стороны нужно браться за меч. Меч в наличии имелся – черные ножны скрывали узкий, слегка изогнутый клинок. Странное оружие – не прямое, но и на саблю островитян непохоже. Такие Палу доводилось видеть лишь у эгонских степняков, которых одно время князь любил нанимать.
Юноша заговорил первым:
– Добрый день, уважаемый. Мы слышали, что вы набираете солдат для нерегулярных войск. Если это так, не уделите ли вы немного своего времени, чтобы решить с нами вопрос о найме?
Пал поднял бровь – нечасто доводится слышать такую речь, а уж в этой палатке и вовсе так никто еще не говорил. Это явно материал не для первой роты. Остается решить – для второй или третьей? И неплохо бы эту троицу сделать беднее на несколько медяков, представ перед ними в роли протеже, способного легко устроить в нормальную часть.
– И вам добрый день. Это вы верно зашли – я как раз солдат и набираю.
Здоровяк красноречиво подбросил в руке секиру:
– Как ты понял, мы солдаты и есть. Причем без армии. Полностью свободные. Все трое.
– Трое? И зачем князю в нерегулярной роте может понадобиться вот такая девка? Нам нужны воины, а не такое вот… Если она вам дорога, не стоит тащить за собой такое сокровище даже в обозе – солдаты из-за нее передерутся.
– Она – магичка, – заявил юноша. – Знахарка с юга. Умеет лечить болезни и раны у людей и лошадей.
– Да если она с юга, то я император, – хохотнул Пал и, подняв руку, попросил: – Если ты и впрямь ведаешь в лечебной магии, то расскажи все про эту руку.
Девушка, даже не приглядываясь, спокойно перечислила все:
– Лет пять назад вы сломали запястье. Срослось хорошо. На тыльной стороне ладони шрам от ожога – видимо, в детстве прикоснулись к горячему железу. Мизинец и безымянный палец у вас часто затекают, если долго не шевелите рукой, а на среднем пальце у вас кривой ноготь, и он часто врастает в мясо, доставляя боль.
– Ну дела! Да ты и впрямь что-то в этом соображаешь! Ведь все верно – я бы и сам лучше не сказал! Это меняет дело – хорошую лекаршу в роту взять не грех. Пойдешь на полное жалованье, хоть и баба. Но если где-то навредишь – не взыщи: криворуких лекарей в нашей армии принято под мостами пускать купаться с камнем на шее.
– Значит, вопрос с нашим наймом решен положительно? – уточнил юноша.
– Не так быстро! Мне надо будет переписать ваши имена, и руки свои покажите, чтобы не было клейм и печатей. А то постоянно ворье законченное лезет – хочет подальше от стражи убраться за счет князя. И надо еще решить, куда вас направить. Есть свободные места в трех ротах. Одна полупустая, с командиром злым, да и солдаты там жулики. Не хочется вас туда посылать, но от меня требуют, чтобы именно туда народ быстрее гнал. Даже не знаю, что и делать… Вы явно достойны большего, не место вам в такой помойке…
Хитрец воздел глаза к потолку палатки, всем своим видом демонстрируя печаль от почти неизбежного решения о направлении в первую роту. Но одновременно ухитрялся намекнуть, что «почти» – это такое понятие, которое можно изменять на что угодно или растягивать в удобном тебе направлении. Нужна лишь сущая малость – заинтересовать вербовщика в выгодных тебе изменениях.
Но, увы, новые рекруты оказались хитры и патологически скупы. Это же надо – пожалеть несколько жалких медяков. Здоровяк отшил Пала быстро, да так, что не придерешься:
– Первая рота, говоришь? Сдается мне, что ее командир чем-то тебя обидел. Если мы туда попадем, я, когда буду ему представляться, обязательно у него спрошу, почему ты туда направляешь разное жулье, а с нормальных рекрутов выклянчиваешь деньги, чтобы их туда не записали. Мне кажется, ему будет это интересно послушать. А еще я слышал, что в Ании телесные наказания в армии до сих пор не отменены и офицеры любят назначать слишком хитрым солдатам по паре дюжин плетей по хитрому месту. Ты все понял или мне надо подробнее все объяснить?
С этих рекрутов Пал ничего не поимел.

* * *

Тим, как и все степные воины, помимо практической боевой подготовки получил еще и теоретическую базу. Вечерами старые воины часами рассказывали мальчишкам о былых сражениях, ошибках и удачах полководцев, подробно освещали численность войск, амуницию и вооружение. Слушать было интересно, хотя некоторых это здорово напрягало – в любой момент от тебя могли потребовать повторить что-нибудь из слов, услышанных неделю назад. И попробуй сказать, что не помнишь, – засмеют и накажут.
Сложную структуру имперской армии Тим знал прекрасно. Он без запинки мог перечислить названия всех подразделений ветеранских легионов, полков гарнизонной службы, действующих армий, войск дворянского и народного ополчения. Это должен был знать каждый подросток в степи: ведь Империя – злейший враг, с которым кочевники рано или поздно вступят в бой.
Но про армию Ании Тим не знал ничего. Те скудные крохи, что засели в его голове, указывали на то, что структура регулярной армии вроде бы скопирована с ветеранских легионов Империи, хотя все подразделения на порядок слабее, а про нерегулярные части он вообще ничего не знал, как и про вспомогательные.
Сейчас, судя по всему, они попали в отряд, называемый «рота», прикрепленный к какому-то вспомогательному полку. Ап выбил из хитрого вербовщика направление в третью роту – приличное подразделение, в отличие от некой захудалой первой роты. Тим подсознательно считал, что раз приличное, то все будет примерно как в отрядах накхов, готовящихся к очередному набегу. Аккуратные ряды малых юрт, коновязи и поилки в два ряда, двойные линии дозоров, наблюдательная вышка, собранная из жердей. Повсюду идеальная чистота и порядок, все приставлены к делу, праздношатающихся лиц не увидишь.
В третьей роте все оказалось несколько по-другому.
Тиму со спутниками пришлось выбраться из города и долго идти мимо рядов каких-то сомнительных шалашей, грязных палаток и соломенных навесов. По дороге, сплошь заваленной навозом и непонятным гнильем, то и дело проносились полупьяные воины в дорогой одежде – очевидно, анийские офицеры. При этом они даже не пытались заботиться о безопасности пешеходов, и приходилось поспешно уходить с их пути.
Один раз прошли мимо вереницы виселиц. Причем две из них были заняты – на них болтались какие-то оборванцы. Количество виселиц впечатляло – полтора десятка. Очевидно, в клиентах на процедуру повешения отбоя не было.
По сторонам от дороги фланировали подозрительные бродяги, очень похожие на тех самых будущих клиентов для виселиц. Судя по оружию и амуниции (весьма убогой), это были солдаты. Тима они не впечатлили – он и без коня таких бестолочей десяток одной рукой разгонит. Попытки спросить у местных вояк, где же располагается нужная им рота, к успеху не приводили. Обычно они заявляли, что знать этого не знают, и просили подкинуть монет на пиво, так как очень сильно болит голова. Один раз за троицей рекрутов увязалась парочка особо приставучих попрошаек, и Ап им пригрозил секирой. В ответ один из них ловко плюнул в грудь здоровяка и задал стрекача, затерявшись среди шалашей и навесов. Ловить его там было бессмысленно, да и опасно – мог заманить к толпе приятелей.
Ап, отчаявшись найти роту, проклинал анийцев на все лады и склонялся к мысли, что следует вернуться к вербовщику и настучать ему по лицу. Он как раз обсуждал сам с собой эту процедуру, как их окликнул какой-то толстяк, стоявший у обочины опираясь на алебарду:
– Эй, куда шлюху тащите?! В лагерь ее нельзя – валите с ней вместе к обозным, там их место!
Тим, не забывая про вежливость, спокойно возразил:
– Уважаемый, эта девушка – не та падшая особа, которую вы в ней заподозрили. Это – магичка, ее призвание – лечить солдатские раны, а не заниматься тем, о чем вы подумали.
– Ух ты! Магичка?! Никогда ее не видел, а я тут все замечаю. В каком она полку пристроилась?
– Пока что ни в каком. Мы только что записались в вашу армию и теперь пытаемся найти нашу роту. Но это нелегко… Вы случайно не знаете, где здесь располагается Второй Артольский?
– Ребята, да вы его уже нашли. Все, что вы видите слева от этой канавы, которую здесь называют дорогой, и есть Второй Артольский полк. Вам в какую роту?
– У нас направление в третью.
– В третью… Гм… Парень, я смотрю, у тебя на поясе болтается интересный меч. Ты его украл или где-то купил?
– Это мой меч. Я снял его с убитого врага. По закону степи он теперь мой.
– Ты что, из Эгоны, что ли?!
– Да, я – накх.
– Не слишком-то похож, те обычно кривоногие… Хотя молод просто… Это как же тебя занесло оттуда и почему ты без своих?
– Мой корабль затерло льдами, я от Атайского Рога добирался сюда пешком. Этот здоровяк и девушка встретились мне по пути. Так уж получилось, что мы решили держаться вместе. Так вы подскажете нам, где найти свою роту? Честно говоря, вы – первый человек, который здесь нормально с нами говорит.
– Ага, вам со мной повезло. Армия в данный момент ведет жестокий бой с алкогольными запасами горожан, а так как я в этом вопросе умерен, то, как видите, стою на ногах твердо, и язык у меня работает исправно. Говорите, как найти свою роту… Вас Хитрец прислал?
– Нас прислал человек, сидящий в палатке у ворот.
– Вот же помесь козла и клопа – накха настоящего послал в третью… Давайте за мной топайте – я вас к нам, во вторую, определю.
– Но он записал в третью.
– Бросьте, – отмахнулся толстяк. – В отряде нерегулярщиков лишь семеро настоящих военных. Три командира рот, Хитрец за писаря и вообще много за кого, командир отряда ценатер Хфорц, его денщик – и я, интендант. Что-то вроде помеси кладовщика и сапера. Хитрец у меня вот где. – Толстяк указал на сжатый кулак. – Третья рота уже почти набрана, там командир расторопный, а во второй сильный некомплект. Но зато в нее стараемся брать народ бывалый. Судя по секире в руке твоего приятеля, он тоже из таких. Хотя секира его старовата – такие давно из моды вышли. Да и лекарша не помешает – у нас вообще в полку хороших коновалов нет. Тот, что костоправом поставлен, взят из деревенских. Все, что он умеет, – баранов кастрировать. Солдатам хоть ноги оторви – к нему ходить отказываются наотрез. И я их в чем-то понимаю: опасаются. Так что идемте – устрою все сам, как полагается. Вас как звать-то?
Тим представился и представил своих спутников.
Толстяк, не оборачиваясь, представился в свою очередь:
– А меня все зовут Фол. Я вообще-то Фоллий, но уже к Фолу давно привык. С вами вместе во второй роте станет тридцать пять человек. Но вас я с солдатами не буду определять на постой, при нашем штабе отряда оставлю. Только числиться будете при роте. Лекарке не место среди солдатни, а вы точно не безмозглые бродяги – под рукой расторопные парни не помешают.
– Вы ведь просто интендант, а распоряжаетесь как командир? – удивился Тим.
– А что? Думаете, командир с каждым солдатом знакомится? Да он сноб, каких мало. Из северных дворянчиков, назначением этим тяготится – унижен. Мечтает прославить себя в бою, а какой бой тут может быть? Полк наш гарнизонный, нерегулярщики набираются вообще с улицы – обычно это городская грязь. Пока легионы будут перемалывать хабрийцев в фарш, мы займемся охраной дорог, мостов, саперам помогать будем, обозы сопровождать. Не слишком героически, зато шкура целее будет. Наш воинский труд – дело важное, без него никак. Армия из десяти тысяч закаленных солдат тащит за собой двадцать тысяч таких, как мы, если не больше. Иначе никак – тылы кто-то должен удерживать. Я, кстати, из третьей роты тоже несколько парней забрал, так что вас будет маленький такой отрядик, для серьезных поручений. Конечно, от командиров солдату лучше бы держаться подальше, но есть и свои плюсы – в плане кормежки, например. А там, где воевать будем, и вовсе можете озолотиться – не все добро к лапам офицеров прилипает, что-то и у нас остается. Вы, главное, держитесь правильно, вот как сейчас держитесь. Ты, Тимур, мне вообще сразу понравился – уж больно вежливо говоришь, и речь грамотная. Только акцент странный, но ты же издалека…
Фол остановился на маленькой площадке, с трех сторон окруженной большими палатками, а с четвертой стоял наклонный навес из потрепанной парусины. Под ним от солнца пряталось несколько солдат. Фол, взмахом руки привлекая их внимание, спросил:
– Меня никто не искал?
– Нет, – лениво ответил один. – Но какой-то оборванец чуть не забрался в палатку к командиру. Хорошо, Пагс его заметил вовремя.
– Вот же воры! Смотрите не проспите – если пропадет что-нибудь, командир со всех нас шкуры спустит!
Обернувшись к Тиму, Фол задумчиво процедил:
– Так, у тебя есть меч. Дорогое оружие. А у тебя – секира. Вы в общем-то можете считаться уже вооруженными. Я вам мог бы выдать палицы или топоры, но только зачем вам тяжесть лишняя. Так что выбирайте – алебарды или копья?
– Я бы взял копье.
– А мне алебарду, – попросил Ап. – Если можно, то с крюком.
– А ты, вижу, толк в них знаешь… Найдем тебе такую.
– А луков у вас нет или арбалетов? – поинтересовался Тим.
– Вот теперь точно верю, что ты из Эгоны: степняк без лука что трактирщик без пива. Идите за мной.
В палатке, куда завел их Фол, располагался склад оружия. Складом оружия, конечно, это место могли считать лишь анийцы – Тим бы это назвал просто свалкой. Тупые копья на рассохшихся древках, ржавые топоры, иззубренные чуть ли не до древка, грубые палицы со сплюснутыми шипами, несколько ржавых нагрудников и ветхих щитов, уцелевших, судя по виду, со времен Первого Императора.
– Вон алебарды – бери, какая приглянется, а ты, Тимур, копье хватай. Да не кривись – оружие, конечно, не ахти, но и вряд ли им работать придется. Так, разве что бродяг пугануть. И вообще – воюют легионеры, а мы лишь создаем уютную обстановку за их спинами… Да, ты же лук хотел. Ну вот тебе лук.
Фол из груды хлама вытащил какую-то изогнутую деревяшку, черную как смола, – видимо, потемнела от невероятной старости.
– Что это? – настороженно уточнил Тим.
– Ты просил лук. Вот тебе лук. У Фола в запасах чего только нет.
– И сколько же лет этому… гм… луку?
– Много, Тимур, очень много. Это оружие зайцев – он остался с тех времен, когда они с имперцами рубились. Ты не смотри, что староват и выглядит плохо, – я его просто лыком обернул, для сохранности. Уж не знаю, что зайцы с деревом делают, только сносу их оружию нет. Так что стрелять из него можно.
– А тетива? А стрелы?
– Это сам ищи – у меня такого не водится. Ты здесь первый, кому лук понадобился.
– А рядом есть части лучников?
– Нет, здесь только вспомогательные полки, вроде нашего. За гаванью легионеры стоят, у них, может, и найдешь что ищешь, только охрана вряд ли к ним пустит. И еще – нерегулярщикам мы оружие выдавать не должны. Только на месте, после высадки, на них получим от имперцев оружие, щиты и доспехи. А вам я доверие особое оказываю – чуть ли не свое выдаю. Надо, чтобы хоть несколько нормальных ребят в дороге были не с пустыми руками – всякое может случиться. Но если из расположения роты уходите, оружие оставляйте. Виселицы видели? Вот запросто можете там очутиться просто за подозрение в том, что пытались стырить старое копье.
– Высадка? Какая высадка?
– А простая. На корабль нас погрузят – не завтра, так послезавтра. Имперцы торопят – даже купцов к этому делу подключили. Армию перевозят морем. Если с ветром повезет, то пару дней проболтаемся и высадимся чуть ли не под самой Тарибелью.
Ап, критически осматривая выбранную алебарду, поинтересовался:
– А как у вас насчет аванса?
– А никак. Нерегулярщики до конца месяца не получат ни медяка. И это правильный приказ – ведь многие еще в первую неделю разбегутся. Но вы не волнуйтесь: голодать не будете. Кормежка у нас отдельная, жрать будете не хуже, чем я. Видали мое брюхо? На гнилой свекле такого не наешь. Все выбрали? Ну теперь выбирайтесь, я опять к дороге пойду – может, еще кого-то вроде вас перехвачу: нам люди нужны.

* * *

Тим, сидя в тени от палатки, полировал меч суконкой, выпрошенной Апом у Фола. Рядом, прислонившись к стенке палатки, стояло копье – его он уже немного подточил, придав более-менее боевой вид. С луком и вовсе не пытался возиться: без тетивы и стрел он бесполезен. Но отказываться от него тоже не стал – когда еще выпадет шанс подержать в руках легендарное оружие загадочных зайцев?
Тиму было скучно. Не так он представлял себе армию материковых стран. Больше похоже на шайку разбойников, напавшую тогда на становище вместе с железной машиной. Да и слова Фола наводили на размышления. Выходит, в армии воюет лишь малая часть, а остальные должны обеспечивать охрану тылов? А если придется идти далеко в глубь вражеской земли? Нерегулярщиков не хватит, чтобы удерживать все, – они сумеют лишь охранять узкую полосу, по которой идет снабжение армии. Легионы воинов удаляются, полоса эта становится все тоньше и тоньше, превращается в ниточку, рвется, и…
В чем сила такой стратегии? Армия остается независимой от внешних условий. Ее всегда обеспечат едой, водой и фуражом, тыл у нее крепкий и лояльный. В случае осады крепостей она может стоять очень долго, так как не зависит от быстро истощаемых ресурсов округи. В чем слабость? Маневренность ограничена из-за постоянной оглядки на тылы и ожидания подтягивающихся обозов. Глубина ударов тоже ограничена – может не хватить вспомогательных войск, чтобы обеспечить линию снабжения.
А как у степняков? Да пока никак – таких войн они еще не вели. Но накх без всякого обоза может продержаться неделю или больше на запасах седельных сумок. Главное – напоить и накормить коня. А уж скорость переходов в сравнении с армией Ании будет немыслимая. Орда кочевников способна автономно пронестись по стране, не заботясь о тылах. Если находить себе провиант на вражеской территории, то можно месяцами воевать, не отягощая себя обозами. Правда, без обоза не взять крепость и не утащить громоздкую добычу… Да и что делать с ранеными? А если попадется местность без богатых пастбищ? Видимо, Тим увлекся – глупые ошибки в рассуждениях стал допускать.
Эль не возвращалась – Фол увел ее посмотреть больных воинов. Ап с ходу нашел общий язык с пятеркой солдат, что валялись под навесом, и сейчас сидел среди них, играя в кости. Впрочем, уже не играл – им надоело то, что здоровяк постоянно выигрывает. Тим не мог вот так, с ходу, запросто начать общаться с совершенно чуждыми ему людьми и отсиживался в сторонке. Но следил за ними внимательно: с этими вояками ему придется провести немало времени – надо знать о них все.
Глипи – низенький крепыш с бегающими глазами. Не доверял Тим людям с такими глазами – вороватые они, как правило. Свернутый нос и расплющенные костяшки кулаков выдавали в Глипи заядлого драчуна. Проигрыши в кости приводили его чуть ли не в бешенство, но ругать Апа он остерегался, хотя видно было, что ему этого очень хотелось. Одет скромно, но не в рванье – штаны из потертой кожи, крепкая куртка с широким воротом, аккуратная шапочка из овчины. Помимо неказистого копья и топора на поясе держит огромный нож. Вряд ли Фол такой выдал – из своих запасов ножичек, не иначе.
Отонио – толст до безобразия, но при этом резок в движениях и подвижен. Из тех редких силачей, что лишь издали могут показаться расплывшимися от жира увальнями. Лицо будто у откормленной свиньи украл, и вечная улыбка идиота его ничуть не облагораживает. Одет в сомнительную рвань, из оружия – булава и копье, выданные Фолом. Непонятно, зачем интендант вообще его взял. Оценил скрытую силу?
Маста и Торк – два близнеца. При знакомстве сказали, что пришли в столицу из горной деревеньки, но на кретинов совсем не похожи. Одежда крепкая, домотканая, явно крестьянская, но при этом у одного кожаная кираса, хоть и ветхая, но выглядит серьезно, а на втором – бронзовый шлем. Амуницию Фол не выдавал – ребята свою принесли. Правда, оружие явно выделено интендантом – те же иззубренные топоры и копья.
Последний солдат за все время ни слова не сказал. И в кости не играл. И вообще внимания ни на кого не обращал. Глипи, когда все знакомились, представил его странно – Рубака. Вряд ли имя – явное прозвище. Причем прозвище ему очень даже подходило – чем-то он внешне на топор походил. А еще все это время он занимался одним и тем же – без устали полировал свою широкую секиру. Топор этот явно выдан не Фолом – отличное стальное изделие на окованной железом рукояти. Ни малейших украшений, но даже Тим, не слишком знакомый с этим видом оружия, не мог не оценить его совершенства. Секире Апа до него очень далеко.
Из разговоров солдат Тим знал, что где-то в лагере бродит еще один боец их группы, по прозвищу Унылый. Тим его не видел, но, по ассоциации с Рубакой, догадывался, что это за человек. Еще у палатки командира иногда маячил денщик Пагс. Но он держался заносчиво, с солдатами-нерегулярщиками общаться не стремился и всем своим видом демонстрировал превосходство над ними.
Не выдержав, Тим подсел поближе к Рубаке. Занимаются они одним и тем же делом, так почему бы не заниматься этим вместе? Может, хоть поболтать получится, коротая время за полировкой оружия.
Рубака на маневр Тима не отреагировал. Он вообще ничего не замечал, кроме своей секиры. Такое впечатление, что собрался ее полировать до тех пор, пока не сточит до состояния бумажного листа. В планы Тима это не входило, и он попытался инициировать беседу:
– Я вижу, ты в топорах разбираешься?
Ответом ему было молчание – будто стену спросил. Но Тим не сдавался:
– А я в этом оружии ничего не понимаю. Я из Эгоны, мы там сражаемся копьями, пиками и мечами, ну и еще по мелочам разным. Луки, само собой. Топоры не используем. Хотя у южан вроде бы топорщики есть. Но я с ними не сталкивался. Вот ты в этом деле все знаешь, может, подскажешь, что мне делать в бою против парня вроде тебя, который умеет обращаться с секирой?
Рубака нехотя, цедя каждое слово, ответил:
– Успеть помолиться перед смертью своим богам. Если их немного, то есть шанс успеть.
– Ты считаешь, что я не смогу победить?
– А ты чувствуешь свой меч?
– Не понял?
Рубака, мгновенно оживившись, пояснил:
– Посмотри на мое оружие. Это не просто дерево и металл – это продолжение моей руки. Смотри на изгиб рукояти. Вот я берусь за середину, чуть поворачиваю кисть, разжимаю пальцы – и все, секира сама прыгает мне в ладонь и тянет меня за собой, пытаясь ударить. Это не я бью – она бьет. Я просто не мешаю ей рубить. Видишь, как легко она совершает оборот? Полированное лезвие отбрасывает солнечные зайчики, ослепляя врагов. Даже без замаха она способна пробить крепкую кирасу или вдавить глубоко в мясо отличную кольчугу. А если я позволю ей ударить с размахом, она может расколоть щит. Крепкий шлем удар отразит, и лезвие соскользнет вбок, снеся по пути руку вместе с плечом. Жалкие мечи или сабли бессильны перед окованной железом рукоятью. Я даже не почувствую силы их ударов – секира их вбирает в себя. А вот принять на тонкий клинок ее удар – это страшно: сталь меча может не выдержать, или руки меченосца разожмутся, и он заорет от обжигающей боли, иссушившей кожу на ладонях. И последнее, что он услышит, – свист рассекаемого воздуха. Эта песня моего топора уже немало народу проводила в загробные миры, и он готов петь ее неустанно. А можешь ли ты сказать такое о своем мече?
Тим, затрудняясь с ответом, покачал головой.
– Если тебе попадется парень вроде меня, сразу начинай молиться – иначе не успеешь.
После такого монолога Тиму перехотелось общаться с Рубакой. И вообще он стал относиться к нему с некоторой опаской. Неизвестно, чего можно ожидать от человека, полностью свихнувшегося на теме топоров.
Глипи, не упустивший ни одного слова из монолога Рубаки, с ухмылкой добавил:
– В третьей роте есть парень по прозвищу Топор. Мне кажется, он брат-близнец Рубаки. Полностью глухонемой человек, покуда речь о топорах не зайдет.
Тима известие о наличии в отряде сразу двух сумасшедших топорщиков не слишком обрадовало. Красочный монолог Рубаки его впечатлил – он стал продумывать варианты способов борьбы против таких бойцов. Хотя какие тут способы – лука нет, доспехов тоже нет. Если противник будет в броне, надо просто убегать. Если без брони… Секира – штука тяжелая, и инерция у нее значительная. Можно сыграть на скорости меча, главное – не подставиться под сокрушающий рубящий удар. Тут верная смерть или, если сумеешь отбить, на землю рухнешь от такого толчка. Плохо, что секира еще и длиннее намного – на дистанции не сыграешь. Не будь этот Рубака таким странным, можно было бы попробовать с ним провести несколько учебных боев, чтобы на практике прочувствовать, каково это. Но с этим не стоит – может запросто позабыть, что бой учебный, а Тим не горит желанием потерять пару конечностей.

* * *

Эль вернулась только в сумерках. Тим уже даже начал испытывать негативные эмоции, представляя, что она пропадет неизвестно куда на целую ночь. Фол, появившийся перед ней, сразу начал хлопотать насчет ужина, приставив к котлу Глипи и Отонио, так что к приходу девушки почти подоспела перловая каша, приправленная костлявым изюмом. Интендант вытащил из своих закромов дюжину огромных луковиц и мешок сухарей, после чего радостно заявил, что сегодня ужин исключительно удачный. Тим так не считал – по пути в столицу Ании он питался несравненно лучше. В нищей стране за простой медяк можно было купить десяток свежих яиц, а на вторую монету – пышный каравай горячего хлеба и кусок овечьего сыра с горными травками. Обжора Ап не уставал хвалить местные продукты – по его словам, здесь все гораздо вкуснее, чем имперское.
Сплевывая косточки из разжеванного изюма, Тим внимательно слушал нескончаемую болтовню Фола. Тот, в отличие от денщика, утащившего полную миску в палатку, снобизмом не страдал и с нерегулярщиками общался охотно. Для начала интендант долго расхваливал Эль. По его словам, выходило, что она не просто знахарка, а магичка, ничуть не уступающая в силе лучшим имперским магам (чему Тим не удивился). Солдат, загибавшийся от воспаления в раздувшейся брюшине, уже через час после ее лечения пришел в себя и попросил воды. Другому, пострадавшему в драке, она вправила расплющенный нос и вывихнутую руку. С третьим возилась очень долго – бедняга расшибся, упав с лошади, и второй день лежал без сознания. Но и он пошел на поправку – впервые открыл глаза.
Фол также поведал о смутных слухах, что в Тарибели не все ладно. То ли Фока рискнул перейти границу, то ли нурийские бандиты окончательно обнаглели, но имперским воякам там, похоже, несладко приходится. А раз так, то вряд ли придется долго ждать отправки. Гавань забита кораблями – хватит, наверное, перевезти всех. Князь посылает на войну около десятка тысяч своих отборных воинов и дворян-ополченцев плюс тысяч пятнадцать нерегулярщиков. Учитывая остальных союзников, сила, собранная против агрессора, выйдет колоссальной. Пособники некромантов ничего не смогут поделать – скорее всего, уже до конца лета силы Альянса дойдут до северной границы Хабрии, захватив всю страну.
Попытки Тима выведать какие-нибудь подробности успехом не увенчались – Фол знал немногое, да и то из слухов. Никто из высших офицеров не считал нужным делиться с ним важной информацией.
Слухи о том, что у имперцев в Тарибели какие-то неприятности, Тима сильно заинтриговали. Что же там сейчас происходит? Ворочаясь на плаще, расстеленном поверх соломенной подстилки, он долго не мог уснуть, размышляя над этим.
А еще он почему-то начал подозревать, что повоевать все же придется. Если бы конфликт был пустяковым, никто бы не стал из захудалой Ании гнать в такую даль больше двадцати тысяч солдат.
В Тарибели происходит что-то необычное.

* * *

Пробуждение вышло резким. Визгливый, дергающийся голос, по громкости не уступающий брачной песне кашалота, чуть ли не в ухо проорал:
– Подъем! Все подъем! И ротам подъем! Поднимайте роты! Бегом, дармоеды!!!
Тим, вскочив, спросонья чуть не завалил навес, под которым спал между Апом и Рубакой. В предрассветном сумраке различил источник шума – плюгавенький толстячок в алом кафтане, брызгая слюной, настойчиво требовал немедленно всем подняться.
Первое желание Тима было вполне естественным – подойти к этому недомерку и с хорошего замаха вбить ребро ладони в разинутый рот, с наслаждением прочувствовав, как зубы, освобождаясь из тисков десен, с треском влетают в визгливую глотку. Увы, здесь не Эгона, где все просто и понятно и где первое желание обычно самое правильное. Если кто-то рискнул орать посреди спящего лагеря, он или самоубийца, или имеет на это право. Судя по яркому кафтану, скорее всего последнее – слишком дорогая одежда для простого самоубийцы.
Фол, выскочив из палатки, подтвердил неприятное предположение Тима:
– Господин ценатер, один миг – и все будет исполнено! Глипи! Маста! Торк! Бегом поднять роты и выстроить всех!
Тим понял, что наблюдает большое начальство – явился командир нерегулярщиков. В лагере ценатер Хфорц сидеть не любил – целыми днями пропадал в городе. По словам Глипи, он там постоянно стоял в очередях на самых толстых шлюх – ввиду наплыва солдатни столичные бордели не успевали обслуживать всех страждущих вояк. Причем другие офицеры, понаглее, часто проходили перед ним, не считаясь с его правом первоочередника и вообще никак с ним не считаясь. Постоянное унижение приводило его в бешенство, которое он вымещал на своих подчиненных, так как духу вызвать обидчиков на бой у него не хватало. Да и какой из него вояка – каплун в панталонах.
Неужели его опять обидели и он ни свет ни заря решил сорвать свою злость на солдатах?
Ценатер, не дожидаясь, когда соберутся все роты, начал изрекать уже более конкретные фразы:
– Бегом собирайте свои лохмотья – и марш к гавани! Там, у причала, вас ждет корабль! Хватит вам княжеский хлеб впустую жрать – пора его отрабатывать! И не пеняйте на то, что у нас некомплект – работать придется, будто у нас полный состав! Все, дармоеды, закончился ваш отдых – мы отплываем к берегам Империи!

Глава 12

Сеул пробился из низов. Сыну мелкого лавочника сделать карьеру непросто, а уж получить дворянство, пусть даже и негербовое, и вовсе немыслимо. Но он получил. И получил честно – не предавал, не расталкивал локтями товарищей по пути в гору, не вылизывал начальству зады и не подставлял свой. Он просто выполнял свою работу. И выполнял ее так, что его частенько замечали те, кто это мог оценить. Бывали у него, конечно, и падения, но взлетов случалось все же побольше.
И бывали в его работе случаи, когда жизнь висела на тончайшей нити. Однажды нож подосланного убийцы скользнул по горлу, но даже кожи не поцарапал – спас хитрый воротничок со вшитой стальной полоской. Стилет мелкого торговца итисом, которого Сеул хотел задержать просто как свидетеля, сломался, ударив в ребро. Ребро тоже сломалось, но рана оказалась пустяковой, хотя негодяй явно метил в сердце. В Сеула стреляли из арбалетов и луков, его пытались удушить удавкой, недавно он попал под магический удар и обстрел из пороховых трубок, а однажды под ним даже лошадь ухитрились убить. Везение было на его стороне – ни разу не получил серьезного увечья. Ну, если откровенно, то причина – не только везение: дознаватель умел за себя постоять. Регулярно брал уроки фехтования, меняя мастеров для постижения секретов разных школ, выучился отлично носиться верхом и управлять экипажем, у старых сыщиков узнавал секреты предугадывания поступков человека по едва заметным жестам, движениям, взглядам.
Поступков человека, перед которым Сеул сейчас сидел, он предугадать не мог. Вообще не мог – даже приблизительно. Живая скала, абсолютно непроницаемая. Его можно смело использовать вместо надгробия – никто и не заподозрит, что это живой человек.
Когда дознаватель спустился в селение, его встретила четверка невероятно угрюмых горцев, вооруженных от мизинцев на ногах до верхушек высоких шапок. Их намерения угадать мог даже дурак – они неистово мечтали убить Сеула особо злодейским способом. Мучительным способом. Кроваво-зрелищным. Так как человека нельзя убить дважды, такие ребята ухитряются из одного раза сделать спектакль, достойный десятка смертей. Но лишь полный дурак не понял бы, что убивать дознавателя не будут – что-то им мешало в осуществлении их желаний.
Непроницаемый человек, встретивший Сеула на пороге низкого домика с плоской крышей, кивнул горцам, и те, сохраняя мрачный вид, остановились, пропуская «столичного гостя» вперед. В дом они не вошли.
Опытный Одон, инструктируя Сеула перед походом в селение, предупредил, что в домах горцев можно делать что угодно, за единственным исключением: нельзя притрагиваться к еде или питью. Но если хозяин предложит сам, отказываться нельзя ни в коем случае. Это не вежливость – это жизненно важная вещь. Если ты попробовал то, что тебе предложили, ты становишься полноправным гостем. А гостя нельзя резать ни в доме, ни на территории селения. Хочешь его зарезать – тащи за околицу. А ведь за околицей дожидаются егеря, и они негативно отнесутся к такому делу. Так что Сеул поневоле стал испытывать чувства голода и жажды, ожидая, когда же ему предложат пожрать и попить.
Но хозяин не предлагал.
Да и хозяин ли? Не слишком этот человек похож на горца. Горцы ведь по внешней и внутренней сути шакалы или волки. Налететь, укусить, отскочить. Загрызть слабого – или толпой сделать это с сильным. Не уважать никого и ничего, кроме правил стаи и вожака. Их образ жизни отражается у них в глазах: взгляни в них – и увидишь агрессивный мрак.
Этот человек был одет как горец. Выглядел как горец. Но в глазах его было два бездонных черных омута – ничего не прочитать. И держался он неправильно. Хотя Сеул с горцами близко знаком не был, но наблюдательность подсказывала – нормальные горцы так не держатся. Они постоянно тянутся к поясу, постукивают пальцами по рукояткам кинжалов, смотрят исподлобья, чуть повернув голову. И постоянно жуют какую-то дрянь, сплевывая жмых под ноги. И несмываемая печать какой-то подавленной униженности в сочетании с готовностью принять в любой миг самый жестокий удар судьбы, маскируемая агрессивной гордостью, временами доходящей до абсурда.
Этот, усевшись по другую сторону стола, вообще не шевелился. Просто смотрел на Сеула парой черных омутов. Не было в нем ни гордости, ни обреченности, ни униженности вечно притесняемого народа – в нем не было ничего. И дознаватель понимал – этот может сделать что угодно. Сейчас, не моргнув глазом, прикажет посадить гостя на кол. Или предложит ему провести ночь со всеми женщинами селения. И Сеул никак не догадается о его намерениях.
Молчание длилось долго – неприлично долго. Но Сеул в эти игры кого хочешь обыграет и сам – не раз так на задержанных воздействовал. Не отворачиваясь и не отводя взгляда, смотрел на странного горца, сидя так же неподвижно. Если начинаешь копировать манеру поведения собеседника и его движения, это часто выводит из равновесия.
Этого Сеул не вывел. Ничем себя не выдав, тот заговорил внезапно, заставив дознавателя невольно вздрогнуть: уж слишком его завораживал этот непроницаемый взгляд.
– Наместник сказал тебе, что твоя миссия выполнена. Ты мог сидеть в Тионе – пить вино, ходить в бордель, спать на перине. Но ты пошел в эти горы. Почему?
Голос у горца оказался под стать взгляду – будто список товаров в таможенной ведомости перечитывал. Ни одной лишней нотки – полностью лишенный эмоций голос. Ни грустный, ни веселый, ни безразличный – просто никакой. Сеул даже не удивился информированности незнакомца – обладатель такого взгляда просто обязан знать то, о чем другие не догадываются.
– Слова наместника отчасти верны, но я все же не считаю, что моя миссия выполнена. В Тионе я потерял хорошего человека – немало времени с ним проработал. У меня к этой шайке теперь свой счет. Да и сомневаюсь, что наместник смог бы закончить дело лучше, чем я.
– Я спросил не про это. Я спросил, почему ты променял комфорт и безопасность на это?
– А, так вот вы о чем… Знаете, комфорт – это хорошо. Когда ты стар и немощен. И, укрываясь теплым пледом, вспоминаешь время, когда был молодым. Хорошо, если тебе есть что вспомнить. А если, кроме комфорта и безопасности, у тебя ничего не было, это плохо. Тебе нечего будет вспоминать. Я видел немало стариков, которые даже имя свое забывали. Возможно, к этому привела как раз комфортная молодость.
– Ты сказал не все. Не надо недоговаривать – в твоих интересах давать мне полные ответы.
Проклятье – этот непонятный горец мысли читает, что ли?!
– Да, вы правы. Есть еще причина. Но мне сложно ее выразить словами… Я вам сейчас это покажу – так будет понятнее.
Сеул вытащил из широкого кармана маленькую книжицу в толстом кожаном переплете, раскрыл, извлек лист бумаги, скрытый меж страниц, протянул горцу:
– Вот. Это портрет принцессы Вайиры. Сделан с наброска, созданного двадцать лет назад великим Этчи. Вы, думаю, знаете эту печальную историю. Древний хабрийский род, уничтоженный почти полностью, последние представители бежали из страны. Знаменитый род – подарил миру немало известных людей. Нынешний император, по распространенной в народе легенде, полюбил дочь герцогини – вот эту девушку, что на портрете. Но на пути к сердцу и руке красавицы было немало трудностей…
– Я знаю эту легенду, – перебил горец.
– Хорошо, не стану пересказывать. Но я на этой легенде вырос. Император жив до сих пор – это более чем легенда, раз затрагивает ныне живущих. Возможно, это пережиток романтических детских переживаний… Мне хочется притронуться к этой сказке… Не просто прикоснуться – я хочу раскрыть тайну и наказать злодеев, это сотворивших. Вам не понять… Глупое желание: его исполнение не принесет мне ничего. Но так даже лучше – такое нельзя делать ради выгоды, или придется стесняться этого всю оставшуюся жизнь.
– Тебя прислал принц Монк.
Да откуда этот живой памятник все знает?!!!
– Нет. Точнее, не совсем он.
– Все ваше тайное братство – это его инструмент. И ты это понимаешь. Хоть и пытаешься себя обманывать. Хорошо, я принял твои ответы. Я услышал то, что должен был услышать. И готов к твоим вопросам. Я знаю, о чем ты хочешь спросить, но хорошенечко подумай – ведь ты, возможно, ухватишься за медную монету, не заметив бочонка с золотом. Ты неглуп и прекрасно понимаешь, что я – не полудикий горец. Мне известно многое. Очень многое. Твой вопрос, даже самый сокровенный, может увенчаться исчерпывающим ответом. Я решаю – отвечать или нет. Не упусти своего шанса – задавай правильные вопросы. Вот выбор: или ты задаешь мне три вопроса, на которые я дам ответ. Хоть какой-нибудь, но ответ. Или ты можешь до самого полудня задавать свои вопросы, но я могу отвечать молчанием или многими словами. Сам решаю. Подумай над выбором. Я тебя не тороплю. По левую руку от тебя стоит кувшин с охлажденным вином и чаша с водой. Ты можешь выпить чистого вина или разбавить. Если ты голоден, отведай сладких абрикосов. В этом году они первые – нигде еще не созрели, лишь на северном склоне холма, что тянется за рекой.
Сеул, помня наставления Одона, отказываться от предложения не стал. Не рискуя пить сомнительное вино неразбавленным, почти наполовину смешал его с водой, отпил, одобрительно кивнул, достал из корзины мелкий абрикос, надкусил. Фрукт был недозрелый и сильно кислил, но дознаватель ничем не выдал своего недовольства. Все – он выпил и поел предложенное, теперь его здесь резать не станут. Хотя с этого странного горца станется…
Что же спросить? Вариант с разговором до полудня Сеул отбросил сразу – этот собеседник непредсказуем и может вообще не сообщить ничего полезного. Значит, три вопроса.
Как же это мало…
Ладно – начинать надо с главного дела, а там видно будет.
– Я хочу, чтобы вы дали ответ на три моих вопроса.
– Это твой выбор – я готов отвечать.
– Вы знаете, кого мы здесь ищем. Я хочу, чтобы вы рассказали об их логове в ваших горах – где оно находится, численность похитителей, расположение дозоров и вообще всю информацию, которая поможет нам незаметно к ним подобраться.
– Твой вопрос длинный, и его можно счесть целой кучей вопросов.
– Нет – он касается одного. Я просто подробно все описал и жду такого же ответа.
– Такого же? Это твой выбор. Те, кого ты ищешь, сидят в Змеином ущелье. Это плохое место. Темное и сырое. Нет хорошей земли, и делать там горцу нечего. Их там немного – поменьше, чем вас. Народ гор не знает, где их дозоры, – он туда не ходит. У нас с ними договор – они платят деньги и не лезут в наши дела, а мы не лезем в их. Они чужие, но наносят вред другим чужакам. Это хорошо. Это народу гор нравится. Дорогу туда ваш Тиамат знает – легко найдете. А там, на месте, не забывай, что в Змеином ущелье нельзя верить глазам своим – они могут обмануть. Я дал ответ на твой первый вопрос.
– Этого мало. Особенно мне интересно узнать, почему там нельзя доверять глазам?
– Это твой второй вопрос?
– Нет. Это продолжение первого.
– На первый вопрос ответ дан. Теперь только новый вопрос.
Сеул был не в той ситуации, чтобы диктовать свои условия. Что ж, спасибо и на этом – он узнал то, что они хотели узнать, дальше пусть действует Тиамат.
– Я задаю мой второй вопрос. Похитители платят вам деньги. Вы их не трогаете, значит, вас все устраивает. Я, дознаватель из Столицы, человек, который вам ненавистен. Со мной отряд егерей – их вы любите не больше, чем меня. Почему вы нам помогаете? Мы ведь их уничтожим – больше они вам ничего не заплатят. Если есть другие логова, мы и их найдем. Зачем вам это?
– Опять длинный вопрос. Но на него можно ответить коротко – потому что итто.
– Итто?
– Не делай вид, что тебе неизвестен смысл этого слова. Народ гор живет разрозненно от итто до итто. Акапо прошел: на нас надвигается северная тьма.
– Хабрийцы? Но они далеко.
– Не перебивай меня, или я не стану говорить больше ничего. Ты слишком долго ходил по горам и не знаешь новостей. Ты вообще не знаешь ничего о Севере. Для тебя Север – это Хабрия, а для тех, кто знает больше, это просто мрак. Тьма. Смерть. Не наш мир. Север идет на Юг – начинается итто. Это будет плохой итто. Нам надо выбирать между плохим и очень плохим. Ты на плохой стороне. Но выбор сделан – в этом итто ты оказался с нами. Серебро этих людей больше не имеет ценности – акапо больше нет. Вы вправе делать с ними, что пожелаете, – люди гор не будут вмешиваться. Я дал ответ на твой второй вопрос. У тебя последний шанс прикоснуться к истине. Не потрать его попусту.
Сеул пожалел, что задал второй вопрос. Он не видел в ответе горца ничего особо ценного. Хотя, возможно, просто не понимал пока ничего… Дознаватель чувствовал, что его собеседник знает невероятно много. Он даже представить не мог, откуда такой странный человек мог появиться здесь, в полунищем селении диких горцев. Три правильных вопроса – и не исключено, что он получил бы столько информации о похитителях, что расследование бы прекратилось: их попросту перехватали бы всех до единого за пару дней. Но интуиция подсказывала Сеулу, что он узнал бы только то, что уже узнал, и ни словом больше. Это горец чего-то хочет от Сеула… Верных вопросов? Или просто проверяет с какой-то целью, на что он способен? Да кто он вообще такой!
– Я задаю свой последний вопрос – кто вы? Не пытайтесь отделаться, сообщив свое имя. Я должен получить нечто большее. Вы такой же горец, как я министр Империи. Я никогда не слышал, чтобы среди этого народа встречались люди, способные говорить без акцента на моем языке и ходить без кинжала на поясе. И знать такие вещи, которые даже членам Королевского Совета неизвестны.
– Твой последний вопрос столь же громоздок, как и первые два. Ты действительно хочешь знать ответ? Я опять предлагаю тебе выбор – ты забываешь про этот вопрос, а я взамен позволю задать тебе два других. Подумай хорошенько – целых два вопроса. Даже один ответ может тебя озолотить. Или ты узнаешь все, что хотел бы знать про тех людей, которых ищешь.
– Нет, я хочу получить ответ именно на этот вопрос.
Странный горец кивнул:
– Хорошо, ты это узнаешь.
Сеул не поверил своим глазам: во взгляде собеседника он впервые заметил оттенок чувства. И чувство нехорошее – «человек-скала» явно насмехался. Сеул внезапно отчетливо понял – ответ ему не понравится. Он в лучшем случае будет бесполезным, а в худшем – сильно на него повлияет, причем повлияет плохо. Есть вещи, которых лучше не знать, а уж если знать, то получать это знание мелкими порциями. Нет, надо остановить собеседника!
Сеул не успел: тот начал отвечать. И перебить его дознаватель даже не пытался – это уже не имело бы значения.
Ответ дан.
– Ты задал неверный вопрос, но это твое право. Ты этот ответ знаешь – просто отказываешься его замечать. Люди смешны: каждому предмету находят свое место и, встретив его там, где он не должен быть, могут не понять, что это такое. Я – сын двух народов, а значит, сам могу выбирать свою родину. Я свой в Империи и в этих горах – и одинаково чужой одновременно. Я умен, и я знаю, что мир наш слишком мал, чтобы делить землю на свою и чужую. Это мой мир. И так думаю не только я – у меня есть единомышленники. У нас свое братство. Только не путайте его с карманным братством принца Монка – мое не такое. Нас много, и мы умеем скрывать свои тайны. Очень хорошо умеем. И себя мы хорошо скрываем. Вы в собственной жене вряд ли заподозрите нашего человека. У нас есть цель, и мы к ней стремимся. Это достойная цель. Но слишком много препятствий на нашем пути… Иные устраняет золото, другие расступаются под натиском оружейной стали, третьи… Третьи мы не можем сокрушить… Пока не можем… Сейчас все начинает меняться. Плохо… Мы не готовы… Приходится принимать решения, которые могут привести к непредсказуемому результату. Сейчас мы не можем предугадать все. Но смотреть со стороны тоже нельзя: в нашей борьбе оборона – это неминуемый проигрыш.
Горец резко встал, с той же насмешкой взглянул на Сеула сверху вниз:
– А теперь я скажу тебе, кто я. У меня много имен, но назову лишь одно – тебе этого хватит. Скажу шепотом в ухо – даже стены не должны это слышать. После этого ты встанешь и уйдешь. Ты не скажешь ни единого слова – уйдешь молча к своим людям. И больше не возвращайся.
Склонившись к Сеулу, он прошептал несколько слов.
У дознавателя едва не отнялись ноги.

* * *

Столичный дознаватель покинул дом слегка пошатываясь – будто портовый грузчик, в одиночку разгрузивший баржу с мрамором. Горец усмехнулся – надо же, так опростоволоситься с третьим вопросом. Сеул все же его удивил – спросил не то, что должен был спрашивать. Приятно встретить имперца, способного на непредсказуемые поступки. Хотя все равно – результат один и тот же. Он будет делать то, что должен делать, и лишь смерть его сможет остановить. Надо только немного его направить в нужную сторону. Для начала придется прекратить его розыск – не туда он идет, совсем не туда… Ему надо подумать о другом… Как его увести с неверной дороги? Самый надежный способ – эту дорогу перекрыть.
– Млако, – громко и четко произнес горец.
На пороге вырос один из четырех мужчин, что ошивались во дворе:
– Я здесь, некхе.
– Отправляйся в Змеиное ущелье. Возьми людей Такоко и Сасвы. И возьми Мокедо – без него вам придется туго. Убейте там всех. Никто не должен уйти. Когда все сделаете, унесите своих убитых и больше там не показывайтесь. И ничего там не берите и вообще не трогайте. Даже если там будет гора золота, не прикасайтесь. Сам туда не заходи – посмотри со стороны. Если люди Такоко и Сасвы умрут, возьми в три раза больше людей и вернись. Павшие в этом бою попадут в края, где круглый год зреют сладкие абрикосы и душистый изюм растет прямо на лозах, а все женщины красивы, и сладость их превосходит сладость самых спелых фруктов. Чужаки должны умереть все. Ты понял?
Млако, нервно сглотнув, кивнул:
– Да, некхе, чужаки умрут.
– Поспеши, вы должны опередить полусотника Тиамата – его отряд направляется туда же.
– Опередим, некхе. Егеря хорошо знают горы, но все о них знаем лишь мы.

* * *

Карвинс, развалившись в глубоком кресле, был занят весьма увлекательным делом – полировал ногти. Он, конечно, мог поручить это занятие ловкому слуге, но зачем? Подобное времяпрепровождение его успокаивало, да и вообще нравилось. Смысл поручать приятное дело постороннему? Вот и сейчас, оторвавшись ненадолго от кипы бумаг, можно неспешно позаниматься пальцами, заодно приводя в порядок разбегающиеся мысли.
Мыслям было от чего разбежаться. Карвинс ведь прежде всего делец, а при войне, даже не особо масштабной, дела начинают плодиться в геометрической прогрессии и вести себя не всегда предсказуемо. И это надо не забывать отслеживать, чтобы не ошибаться в стратегических решениях. Да и принц взвалил на плечи Карвинса немало всего. Спасибо, хоть умчался в Тарибель и не стоит теперь за спиной, со своими мрачными палачами наготове. Дела принца надо вести аккуратнее, чем свои. Если ошибка в своих делах будет стоить потерянных денег, то ошибка в делах принца может оставить Карвинса без важных частей организма (вплоть до головы).
На пороге возник секретарь – лысое пожилое существо уродливой наружности (Карвинс обожал симпатичных мальчиков, но работу с удовольствием не смешивал – смазливые мордашки не должны отвлекать его от дела).
– Лавочников Ириониса и Туканиса только что публично выпороли. Вы просили доложить об этом.
– Как народ отнесся к возвращению практики публичных телесных наказаний?
– Толпа ликовала, но лавочники были угрюмы.
– Еще бы сброду не ликовать – наказали ведь торгашей за взвинчивание цен, что стало для лавочников немалым огорчением. Если остальные не одумаются, завтра уже придется пороть сотню… Проклятые лавочники… Они вынуждают нас применять дикарские меры…
– Только что прилетел голубь. Срочная почта из анийской конторы.
– Из Ании? Да что там такого срочного – на зерно цены вздули? Так это было предсказуемо, тем более что озимые у них не слишком уродили.
– Вам зачитать или передать?
– Читай сам. Не люблю эту невесомую бумагу – в руках расползается.
Секретарь, умело развернув миниатюрный свиток, вставил в глаз монокль, наморщил лоб, скороговоркой зачитал:
– «Вчера к ювелиру Брамису днем пришли три человека: двое мужчин и женщина. Они принесли ему вазу Древних. Он купил ее после осмотра. После этого один из мужчин спросил, есть ли в городе контора нашей китобойной или торговой компании. Брамис сообщил, что есть, и сказал, что знаком со мной. Мужчина попросил его передать мне, что китобойный корабль «Клио» погиб в южных водах, его затерло льдами. Спасся лишь он один, больше не выжил никто. В доказательство своих слов он оставил ювелиру трокель, попросив его показать мне. Сам он этого сделать не мог, так как спешил куда-то. При осмотре трокеля на металле было обнаружено клеймо наших кузниц. Брамис сильно близорук и не наблюдателен, внешность тех людей описал скупо. Тот, что назвался матросом с «Клио», был очень молод и темноволос, второй мужчина – атлетического телосложения и старше, женщина очень молода, вряд ли ей более восемнадцати. Волосы золотистые, очень длинные, телосложение изящное, одета очень скромно, но на ногах дорогие сапожки тонкой выделки и держится не как простолюдинка. Попытки найти этих людей к успеху не привели. Но Брамис из их слов запомнил, что мужчины хотели завербоваться в нерегулярные войска. Если это так, найти их будет нелегко – нерегулярщиков набрано около пятнадцати тысяч, и сейчас их спешно перевозят в Империю по морю. Кроме того, неизвестны их имена, что сильно осложняет поиск. Здесь сейчас неразбериха: одни отряды формируются, другие грузятся на корабли, третьи уже давно в море. Ввиду этого я не могу гарантировать, что найду следы этих людей. Это все – больше мне сообщить нечего».
Карвинс, не упустив ни одного слова, ухмыльнулся:
– А ювелир-то этот – бабник: про мужчин и двух слов сказать не сумел, а девку описал от макушки до пяток. Ладно, ступай в приемную, мне нужно подумать над ответом.
Секретарь вышел, а Карвинс действительно призадумался. Хотя что тут отвечать? В Ании сейчас смесь бедлама и борделя – в таком хаосе там стадо слонов не сыскать, не то что парочку мужчин. «Клио», очевидно, действительно погиб – вряд ли кто-то специально стал бы такое придумывать. Хотя и непонятно – как этот матрос сумел выбраться изо льдов без корабля? На вельботе, что ли? И почему не явился в контору сам? Хотя последнее неудивительно – если он решил податься в солдаты, в конторе ему делать нечего.
«Клио» было жаль – весьма болезненная потеря для кармана Карвинса. Но далеко не фатальная. Этот корабль успел несколько раз побывать в море и ни разу не принес убытков. Давно уже окупил все расходы на постройку. Мог бы, конечно, служить еще долго, но море – это море: то подарит, то отнимет. Выплачивать деньги семьям капитана и офицеров Карвинс пока не будет – в ситуации, касающейся собственного кошелька, полностью доверять словам какого-то сомнительного бродяги нельзя. Не исключено, что китобой вскоре войдет в гавань с полными трюмами добычи, хотя верилось в это слабо, а Карвинс привык доверять своей интуиции.
Что же теперь говорить принцу? Вряд ли он забыл о поисках интересного юноши-кочевника, попавшего на корабль Карвинса. Принц мелочиться не стал – целый дракононосец послал на поиски «Клио». Флот, правда, ничего тогда не нашел, и пришлось «Эристару» возвращаться в гавань после двух недель бесплодных поисков, чтобы поспеть к берегу до начала драконьего гона. Но Монк о своем приказе помнил. В каждой гавани люди Карвинса дожидались появления китобоя. Не дождались – море решило, что пора ему принять очередную жертву…
Боги! У Карвинса десятки кораблей, так почему из всей этой армады оно выбрало именно «Клио»?
Хотя не все потеряно – возможно, спасшийся и есть тот самый юноша. По описанию вроде бы подходит. Хотя вероятность, конечно, невелика.
Так что говорить принцу? А ничего – только передать текст послания, слово в слово. Без своих домыслов. Пусть сам думает: на то он и принц.

* * *

В то время когда Карвинс получил недостоверное известие о гибели «Клио», целая флотилия его кораблей на всех парусах спешила повторить печальную участь китобоя. Воистину денек выдался неудачным для его флота.
Второй советник, чтя заветы принца Монка, выделил несколько своих кораблей для каперского промысла, получив для капитанов имперские патенты. В принципе и до войны эти корабли вызывали слишком много вопросов у непосвященных – «купцу» не нужна столь высокая скорость и мощные метательные машины по бортам. «Купцу» главное – трюмы побольше, а на таких узких посудинах их не очень-то широкими получишь. Типично военная конструкция – гильдийцы такую не используют. А вот пираты просто обожают: для них скорость – это почти все.
Именно из-за этого Карвинса подозревали в пиратском промысле (вполне, кстати, справедливо). Занятие очень выгодное, несмотря на риск. Главное – иметь надежную команду (желательно глухонемую) и доступ к сведениям о перевозках. Агенты советника разве что в отравленных землях ничего не вынюхивали – в остальных местах их хватало. Получив информацию о грузе, который неплохо было бы прибрать к рукам бесплатно, пираты перехватывали тихоходного «купца», вырезали всех матросов и пассажиров, затем топили ограбленное судно.
Неприятный бизнес, но сверхприбыли гарантированы – только не наглеть. Да и не один Карвинс этим баловался: хватало конкурентов. Многоопытные капитаны купеческих судов, заметив на горизонте узконосый корабль подозрительной принадлежности, тут же разворачивались к опасности кормовыми баллистами и на всех парусах спешили убраться подальше.
Война с Хабрией дала возможность поставить это выгодное дело на законную основу. Теперь нет нужды избирательно, с оглядкой, в тихом месте прижимать суда с ценным грузом: можно захватывать хоть на виду у всей Империи – главное, чтобы флаг был вражеским. И топить тоже не надо – спокойно веди в союзный порт в качестве приза. Мало того что продашь за хорошие деньги, так еще и славу получишь, а может, и наградят.
«Барретто», «Солнце востока», «Като» и «Вейдпул» охотились стаей. Капитаны не один год работали друг с другом и прекрасно умели взаимодействовать. В обычное время нужды в столь большой эскадре нет – можно эффективно действовать парами или даже в одиночку. Но сейчас побережье Хабрии – не лучшее место для имперских пиратов: не исключено, что придется выдержать бой с береговой охраной, а там малыми силами не отделаться.
Сейчас пиратская флотилия укрылась в мелком проливе между парой скалистых островов, располагавшихся в трех милях от побережья южной Хабрии. Тупоголовые купцы понятия не имели, что в пролив могут заходить суда с большой осадкой. Глубины там хорошие, просто рельеф дна слишком изрезан: одна ошибка – и напорешься днищем на скалу. Но вышколенные команды пиратов проведут свои корабли не то что по опасному проливу, а по грязной луже у коровника.
Капитан «Барретто» Эн Шан, по совместительству адмирал флотилии, был доволен. Место для засады идеальное. Купеческие суда обожают здесь прижиматься к берегу – течение благоприятное, да и ветер тут обычно помогает. При этом засады не ожидают – ведь, по их мнению, в проливе не укрыться, а других убежищ здесь нет. В итоге нападение пиратов застигает их врасплох.
Флотилия стояла здесь уже второй день, но улов пока что не впечатлял – пара рыбацких баркасов и рассыпающийся от старости шлюп с грузом овса. Стоимость судна и содержимого его трюмов была столь смехотворна, что Эн Шан не стал с ним возиться – утопили вместе с командой. Если и сегодня ничего не обломится, придется менять место или даже пойти в рейд, что может привести к разбиению флотилии на четверку одиночек – достаточно одного приличного шторма. Долго здесь сидеть нельзя – хабрийцы не дураки и после потери тех баркасов должны насторожиться.
А может, рискнуть? Если сюда пошлют фрегат береговой охраны, против флотилии он ничего не сделает. Взять его на абордаж и отходить к родным берегам. За такой трофей отвалят немало.
– Сигнал с берега! – зычно выкрикнул впередсмотрящий.
Эн Шан, развернувшись, направил подзорную трубу на склон горы, что занимала почти всю территорию островка по правому борту. Поймав человеческую фигурку, размахивающую парой красных флажков, прочитал сообщение, улыбнулся:
– Ребята, к нам спешат долгожданные гости! Сразу два упитанных «купца»! Ушли в воду чуть ли не по верхушки мачт – видимо, в трюмах не пусто! Давайте-ка проверим, что же у них там!
Матросы, чье жалованье напрямую зависело от размеров добычи, встретили известие дружным ревом, выдающим их острое желание провести ревизию содержимого купеческих трюмов. Команда не нуждалась в дополнительных понуканиях – зазвенела выбираемая якорная цепь, заскрипели блоки, затрепетали паруса, ловя ветер. Тихоходным «купцам» не уйти.
Но и недооценивать их тоже нельзя – команды, защищая груз и свои жизни, могут доставить корсарам немало неприятностей. Даже на развалюхе как минимум одну баллисту кормовую ставят, а на этих красавцах их небось и по носу установили. Словить парусом глиняное ядро, начиненное горючей смесью, – удовольствие сомнительное. Да и при абордаже можно на неприятности нарваться. На войне все бывает – вместо дорогостоящего груза трюмы могут быть набиты опытными солдатами, которых перевозят к берегам Империи, а против такой толпы вояк всеми силами флотилии не совладать.
Эн Шан, спустившись в свою каюту, быстро приготовился к бою. На голову – шлем, на тело – хитрую кирасу, которую можно снять парой коротких движений (что при морском бое может спасти жизнь), на пояс – ножны с кинжалом и саблей, в руки – крепкий тисовый лук, почти новенький, еще неразработанный. Оружие для пирата редкое – народ в основном с арбалетами. Но капитан в луках толк знал – родился в лесистом Анкоранисе, где к этому делу с детства приучают. Пока дело доходило до абордажа, он, бывало, двух-трех бездоспешных моряков с «купца» успевал пришпилить к палубе.
Флотилия, выйдя из пролива, не пошла прямиком к добыче – корабли дружно ушли влево, почти на параллельный с «купцами» курс. Здесь, вдали от скалистого берега, ветер чуть сильнее, да и течение подталкивает, вырываясь из пролива. Надо немного пройти и, поймав ветер всеми парусами, на полной скорости обрушиться на тихоходного противника. Если те, заметив угрозу, попытаются развернуться, это и вовсе подарок выйдет – полностью потеряют ход, даже развернуться к каперам баллистами не смогут.
Но «купцы» и не думали разворачиваться – шли прежним курсом, не обращая внимания на маневры пиратов. Адмирал, разглядывая корабли в подзорную трубу и заранее прикидывая их стоимость, пробормотал:
– Они там что, перепились все, что ли? Неужели до сих пор нас не заметили?
Тинкинс, абордажный офицер «Барретто», указав на добычу рукой, поинтересовался:
– Эн, что там у них с бортами?
– Да я сам не понимаю. Похоже, у этих олухов вырезаны окошки от носа до кормы, да еще и ставнями их прикрыли.
– Вот и я не пойму – зачем им там окна, да еще столько?
– Может, каюты там, для пассажиров.
– В таком количестве? Пассажиры знатные в кормовых сидеть должны, а простой народ по трюмам и кубрикам. Эн, я слышал, что Фока плавучий бордель завел для своих моряков. Может, это он и есть? Прикинь – за каждым окошком каюта, а в ней шлюха. Да наши ребята передерутся за места в очереди, если такое чудо увидят. А сколько хохоту потом будет – каждый бродяга станет в нас тыкать пальцами, рассказывая всем желающим, что мы взяли на абордаж бордель. Прославимся на всю жизнь.
– Тебе скоро в боцмане шлюха мерещиться будет. На кой ляд хабрийцам сразу два плавучих борделя?
– Это ты у Фоки спроси – я ведь просто предположил. Может, им одного не хватает.
– Не нравятся мне эти «купцы». Странные они…
– Эн, думаешь, они солдат перевозят?
– Запросто. Не верится мне что-то в два плавучих борделя – слишком много счастья в одном месте. Эй, на мачте, сигналь флотилии, что переднего будем жечь.
– Жечь?! – хором воскликнули офицеры.
– Да, жечь. Мне эти окошки не нравятся – похоже, что суда необычные. Возможно, специально для перевозки народа и лошадей. Если у них трюмы набиты солдатами, они повалят наверх, почуяв огонь. Раз такое дело, мы и второй следом подожжем, а потом уйдем. Идти на абордаж против такой толпы нам не стоит. Ну а если не повалят, значит, я ошибся, и нам достанется всего лишь один корабль. Но зато без лишнего риска – цените, как я о вас забочусь.
С капитаном в море не спорят, но по лицам офицеров было заметно, что далеко не все с ним солидарны: один корабль – это ровно в два раза меньше добычи.
Эн Шан, не прекращая наблюдения за «купцами», продолжал удивляться:
– Да с ними и впрямь что-то не то! У этих толстопузых даже баллист нет! Вообще нет! Совсем они подозрительные какие-то! Эй, сигнальщик, командуй атаку! На баллистах – задайте огоньку!
Флотилия рванула наперерез «купцам» – прямым курсом к побережью. Сейчас они выскочат у них перед носом, и с бортовых баллист полетят зажигательные снаряды. Если команда и впрямь нерасторопна, то хватит одного залпа – потушить не смогут. Ребята Эна снаряды пускали с потрясающей меткостью – главное, чтобы цель была неподалеку.
До «купца» уже можно было из лука добить, когда началось нечто странное – все окошки, в один ряд тянувшиеся по его левому борту, вдруг распахнулись. Но вместо улыбающихся шлюх из них выглянули толстостенные трубы. Адмирал, еще не понимая, что это, почему-то догадался: это большие неприятности.
Он не ошибся.
Трубы изрыгнули пламя, «купец» скрылся в облаке дыма, что-то отрывисто прогрохотало – и следом на «Барретто» обрушилась смерть.
В борт ударило с такой силой, что палуба качнулась, затем, с новым ударом, доски настила вздыбились под ногами, и адмирал рухнул на среднюю палубу, пересчитав по пути все ступеньки. Рядом с ним, едва не придавив руку, грохнулся обломок реи, перед самым носом, жутко гримасничая на ходу, прокатилась оторванная голова.
Эн Шан, ошеломленный до глубины души, неуверенно поднялся, оглянулся. «Барретто» как боевой корабль больше не существовал: от грот-мачты остался жалкий обломок, остальные мачты устояли, но выглядели скверно – реи местами сбиты, скомканные паруса зияют прорехами, такелаж перепутан или порван в клочья. Повреждений корпуса видно не было, но, судя по крикам из трюма, туда прибывает вода, а это очень нехорошо.
Обернувшись к противнику, Эн Шан увидел, что мерзкий «купец» выходит из облака дыма, совершая при этом разворот. Смысл этого маневра для адмирала был неясен – при таком чудовищном вооружении хабрийцу нет нужды пытаться скрыться с места преступления. Непонятно, что за оружие у него, но, похоже, он и в одиночку способен разделаться с эскадрой, тем более что второй корабль прилично отстал.
Смысл маневра Эн Шан понял, когда адский «купец» продемонстрировал второй борт. Там (чтоб он в дерьме утоп!) протягивался аналогичный ряд окошек, и шлюх за ними тоже не наблюдалось. Зато было нечто другое.
– К баллистам! Кто живой – бегом к баллистам! – заорал адмирал в тщетной надежде нанести противнику хоть какой-нибудь урон, пусть даже символический – благо дистанция уже позволяла.
Не успели.
Крупнокалиберные морские орудия, стреляя новейшими разрывными снарядами, проделали в борту флагмана еще несколько пробоин размером с дверной проем трактира, жестоко прошлись по палубе и рангоуту. Море, устремившись в огромные бреши, потянуло гибнущий корабль на себя, заставив накрениться. Адмирал, скатившись с палубы, камнем ушел на дно, даже не попытавшись освободиться от кирасы: после того как ему размозжило левую ногу выше колена, он потерял сознание.
Может, это и к лучшему – он не увидел гибели своей флотилии. Шансов у пиратов не было. В результате собственного атакующего маневра они оказались прижаты к берегу, и их обошел второй корабль, заранее уклонившийся с курса. Его бортовые залпы прошлись по «Солнцу востока» и «Като» – оба судна остались на плаву, но ход их сильно замедлился. Капитан «Вейдпула», понимая, что ему не уйти, пошел в отчаянную атаку, надеясь на абордаж. Шансы на успех у него были – палить из пушек по цели, идущей на тебя, трудновато ввиду малых размеров мишени. Но канониры хабрийцев оказались на высоте – залпом сбило бушприт и фок-мачту, а в здоровенную пробоину под ватерлинией хлынула вода. «Вейдпул» мгновенно потерял ход и начал зарываться носом.
Парочка новейших судов хабрийского военного флота вернулась к уползавшим кораблям и просигналила предложение о сдаче. Капитаны не стали от него отказываться – участь «Вейдпула» и «Барретто» доказывала, что шансов на победу у них нет. Вряд ли хабрийцы помилуют пиратов, но это все равно как минимум возможность прожить чуть побольше. Акулы, привлеченные запахом крови и нездоровым оживлением, крутились вокруг сотнями – лучше уж плен, чем их зубы.
Хабрийцы, высадив призовые команды, заперли пиратов в трюмы, после чего захваченные суда медленно поплелись на север, к ближайшему порту. Но корабли с артиллерией не пошли следом – продолжили путь на юг. Там, у берегов Империи, у них будет много работы.

Глава 13

В мире Тима консервированных продуктов не существовало – до этого извращения здесь еще не додумались. Но из рассказов Егора он о них знал и даже хотел бы попробовать – тот очень сильно нахваливал маринованные оливки с микроскопическими огурчиками и грибы. Бортмеханик космической птицы о еде готов был говорить подолгу – чревоугодие он уважал. Тим помнил из его слов, что рыбные консервы, как правило, к деликатесам не относились – простецкая еда людей с небес. Ее употребляли, когда выходили на природу из душных каменных городов, или когда не было под рукой ничего другого, или когда надо было быстро обеспечить хоть какой-нибудь закуской процесс распития крепких спиртных напитков. Слушать про банки, плотно набитые расчлененными тушками, было интересно. Сколько же труда и изобретательности проявляли небесные люди ради того, чтобы иметь возможность поедать несвежие продукты без высокого риска отравления. Странные они – не проще ли сразу съесть то, что поймал, покуда свежее?
Во время плавания к берегам Империи Тим узнал и о другой стороне вопроса – каково быть несчастной рыбой, запаянной в металлическую банку. Нет, он не попал в такую банку, но ситуация была очень похожая. Пузатый купеческий парусник, носивший дурацкое название «Афилиотис», был суденышком не особо впечатляющим – поменьше «Клио». Простой двухмачтовик – таких немало снует между Анией и странами, в которых с удовольствием покупают анийское зерно. Перевозки осуществляли в сезоны благоприятных ветров, иначе неповоротливые посудины плелись по несколько месяцев, а грузу это на пользу не шло – корабли кишели армиями прожорливых крыс, да и вода частенько в трюмы просачивалась. Зерновозы не относились к классу очень уж дорогих судов – кораблестроители на них экономили беззастенчиво. И это оправданные меры: сверхприбылей в этом деле не дождешься – вот и приходится трястись над каждым медяком.
В этом рейсе «Афилиотис» шел без зерна. Те жалкие крупицы, что завалялись в щелях с прошлого раза, давно подъели крысы. Теперь трюмы были набиты людьми – солдат на корабле было, пожалуй, даже больше, чем крыс. Людей, амуниции, провианта и лошадей с фуражом нагрузили столько, что судно опасно осело. Достаточно слабого намека на шторм, чтобы палубу начало заливать волнами.
Проклиная командиров, превративших «Афилиотис» в банку с человеческими консервами, Тим всю дорогу молился небесам, уговаривая погоду не портиться. Одно кораблекрушение он уже пережил – этого вполне достаточно.
Тиму еще повезло – их группа расположилась в кладовой, отдельно от остальной солдатни. Правда, приходилось эти удобства отрабатывать – приглядывать за лошадьми офицеров, запертыми в душном трюме. Животным крайне не нравились морские перевозки, и товарищи быстро оценили талант юного степняка – он мгновенно находил общий язык со строптивыми скакунами.
Эль вообще расположилась с комфортом – единственный человек на «Афилиотисе», живущий в одиночной каюте. К ней никого не подселили: больше женщин не было, а подсовывать в каюту мужчин никто не решился. Странно, но магичка с первого дня ухитрилась себя поставить так, что даже всемогущий ценатер Хфорц обращался к ней только на «вы». Командир расположился в большой каюте со своими офицерами, но это его нисколько не стесняло – после того как Эль избавила их от морской болезни, они пили практически беспрерывно. Девушка предлагала Тиму с Апом разделить ее каюту, но те отказались – не из соображений приличия, а просто не хотели обособляться от коллектива, вызывая ненужную зависть и пошлые домыслы.
Уже на второй день, утомившись сидеть взаперти, Тим высунул нос на палубу, нарушая запрет. Корабельный боцман этому не обрадовался, но юноша быстро нашел с ним общий язык. Поведал, что сам ходил в море на китобое, в доказательство перечислив массу деталей корабельной оснастки и дав несколько замечаний по поводу состояния судна. Морской волк, сам одно время промышлявший охотой на кашалотов (пока не стал искать китов на дне бутылки), расцвел от нахлынувших воспоминаний. А когда Тим пожаловался, что человеку, выросшему на степном просторе, видеть день и ночь над собой потолок нет больше сил, позволил ему бывать на палубе в любое удобное время – лишь бы солдата не заметили капитан или офицеры.
Тим сомневался, что они способны заметить дракона, если тот сядет им прямиком на нос. Вся верхушка корабельной команды пила беспробудно, спеша в этом деле нагнать армейских офицеров. Видимо, плавание они воспринимали как прогулку – в отличие от груза зерна, за груз людей они не отвечали. Загнить этот товар не должен, да и крысы не съедят. Все держалось практически на одном боцмане (полупьяном). Матросы тоже не всегда твердо стояли на ногах – постоянно надирались из припрятанных запасов или подворовывали спиртное у офицеров. По сравнению с дисциплинированным и ухоженным «Клио» на борту «Афилиотиса» царил дешевенький бордель. Палубу не мыли, видимо, с тех времен, когда судно сошло со стапелей, и выглядела она так, будто здесь неоднократно разделывали протухших кашалотов. Канаты обтрепались, паруса латаные-перелатаные, через давненько не конопаченные щели сочится морская вода.
Боцман «Клио», окажись здесь, порвал бы щеки, с криком костеря местную команду.
Сперва Тима удивляли местные порядки, но, поразмыслив, он понял, что все логично. Это ведь не китобои, по много месяцев пропадающие в опасных водах и занимающиеся непростой работой. Задача местных каботажников элементарна – просто довезти зерно. Дорога обычно недолгая, проходит вблизи берегов, воды здесь спокойные. Работа несложная, и оплачивать ее слишком щедро не станут. Кто на нее согласится? Хороший моряк не пойдет – найдет для себя местечко повыгоднее. В итоге сюда попадают лишь те, кому трудно получить хорошее место из-за многочисленных личных недостатков.
Впрочем, команда зерновоза, несмотря на все свои грехи, вела судно уверенно. Правда, путь проходил в виду берегов, что позволяло не зависеть от вычислений штурмана. Да и без этого идти можно было, не забивая себе голову измерениями, – «Афилиотис» был частью большой эскадры, перевозившей полки анийцев к побережью Империи. Одиннадцать торговых посудин сопровождал военный двумачтовик, нелепо раскинувший в стороны шесть площадок-пилонов с метательными машинами. Хоть корабль и анийский, но Тим надеялся, что там с дисциплиной дело обстоит получше и офицеры если и пьяные, то не поголовно. Ведь за ним следуют все остальные суда, будто цыплята за наседкой: налетит на скалы – всех за собой потащит.

* * *

После полудня Тим впервые увидел земли Империи. Боцман, найдя юношу на носу, указал рукой на берег:
– Тимур, ты хотел увидеть Империю – так смотри же.
Взглянув в указанном направлении, Тимур остался недоволен. Берег как берег – ничто не изменилось. Низкий обрыв, подмываемый штормами, местами сглаживался до широких проплешин, тянущихся далеко в море низкими косами, окруженными мелями. В низинах жмутся друг к дружке кучки невысоких деревьев, по склонам плоских холмов пасутся мелкие стада коз и овец – идеальное зрение степняков даже на таком расстоянии иногда различало этих животных. Величественных городов не видно – все те же крошечные деревни, всем своим видом демонстрирующие крайнюю нищету жителей.
– Ты не перепутал? Я не вижу никакой разницы с берегом Ании.
Боцман, хохотнув, покачал головой:
– Хороший ты парень, Тимур, но дикий совсем. Думаешь, вся Империя живет так же, как Столица? Каменные города и мощеные дороги? Забудь про это – такое можно увидеть лишь в нескольких центральных провинциях, да и то местами. А в других краях все, как и везде в мире, – серость, нищета и полуголодная жизнь. Анийский рыбак всю жизнь питается камбалой и водорослями, по большим праздникам закусывая бараньей требухой вонючую бражку. Имперский рыбак из вон той деревушки свою жизнь проживает точно так же. Какая между ними разница? Да почти никакой, если не считать того, что первый платит налоги великому князю, а второй – императору. Они даже говорят на одном языке – различий очень мало. Местные мужики столичных людей считают чем-то вроде пиявок: дай волю – передавят всех. И я их понимаю – крестьянин, живущий, допустим, у восточного тракта, мясо ест каждую неделю, а не по большим праздникам, и пива себе может позволить попить в трактире. А здесь есть старики, за всю жизнь не увидевшие серебряной монеты: вообще без денег обходятся. Что добыл, то и съел. Налоги и те платят натуральной податью – возами с вяленой рыбой да бочками с сельдью. Так что мраморных дворцов ты здесь не увидишь, даже не мечтай.
– В моей степи мясо можно есть каждый день. Мясо – не роскошь, мясо – это простая еда. И хлеб есть всегда, хотя мы сами не сеем. Почему здесь не так? Что им мешает?
– Ты не сравнивай Эгону и всех остальных. У вас, степняков, ваши вожди живут в тех же юртах и жрут то же, что и обычный народ, да и простого труда не чураются. У вас нет аристократов – уважают лишь того, кто при своей жизни доказал, что он настоящий мужик, а не титулованная баба в штанах. Если у вас в знаменитом роду появился мальчик, ему придется труднее, чем ребенку попроще: придется доказывать, что он своего рода достоин. И вы ведь народ-войско, вам не нужны дворцы и всякая лишняя роскошь, а это экономит силы. А тут на одного работающего два аристократических бездельника. Они ведь ничего не делают и не доказывают – у них изначально есть все, по праву рождения. Я в свое время сбежал от барона – моя семья из приписных. Так барон этот за всю жизнь ни разу в нашу деревню не наведывался – за него все делали управляющие. А ведь он жил нашим трудом. Понимаешь? Мы его кормили, а он нас даже не видел никогда. Как этим бедолагам каждый день мясо есть, если приходится кормить толпу бездельников? Вот и остается им камбала да водоросли, а муку из чечевицы и гороха делают в каменных ступках – мельниц своих не держат, потому что невыгодно тут мельничным трудом жить.
Тим лекцию о феодальной экономике выслушал внимательно, хотя ничего нового не узнал. В свое время он так же внимательно слушал рассказы людей с неба – они обсуждали эти вопросы гораздо подробнее и аргументированно. Но еще тогда он заметил, что исторические реалии их небесного мира не всегда совпадали с местными. Та же Империя по степени развития находилась на уровне начала промышленного века, но при этом полностью сохраняла свой аристократический уклад. Никаких конфликтов или революций – все кризисы преодолевались без массовых волнений. Правящая династия побила все рекорды – никто уже даже приблизительно не представлял, сколько же она правит. Но то, что побольше тысячи лет, очевидно. Кардинальных реформ не проводилось – общество эволюционировало медленно, сохраняя иной раз архаичный уклад в отдельных областях. Организованного недовольства не наблюдалось – никаких серьезных заговоров с целью изменения строя или попыток революций. Интриг хватало, но это были стандартные интриги мира высшей аристократии.
При этом параллельно Империи существовали абсолютно нецивилизованные государства, причем весьма сильные. На многих островах Восточного Архипелага до сих пор практиковалось людоедство, но при этом тамошние вожди обладали очень сильным военным флотом, способным разбить любую армаду, даже имперскую. В Хабрии, пытающейся в «цивилизованности» перещеголять Империю, имели место узаконенные человеческие жертвоприношения, не говоря уже о зловещих некромантах, чувствующих себя там весьма вольготно. Анийцы обожали телесные наказания – преступников пороли кнутами, калечили, месяцами держали в узких железных клетках. Да что говорить о преступниках – там могли отрезать уши честному крестьянину за простую недоимку. Да и в самой Империи хватало явлений, подходящих для дикарей, но никак не для цивилизованного общества.
Почему так? Ведь на Земле, про которую рассказывали люди из экипажа установки, различия хотя и имели место, но были другими. Если сейчас и существовали пережитки темного прошлого, то никак не в великих странах – в отсталых уголках мира. Там изначально возник ряд центров цивилизации, часть из них сумела добиться расцвета, другие зачахли и стали жертвами более развитых. А здесь эти центры и не думали чахнуть. Да, разница в развитии имелась, но не настолько фатальная, чтобы ту же, допустим, Анию легко превратить в отсталую колонию. Военная сила ничего не значила. Все территориальные приобретения Империи за последние несколько веков – это прежде всего результат умелой дипломатии и постепенной интеграции под давлением культурно-экономических факторов, а уж только потом заслуга военных.
В чем разница между Землей и Нимаилисом? Если говорить о цивилизации, то здесь она пережила катаклизм невиданной силы. Мир почти погиб, от населения уцелели жалкие остатки, многие расы исчезли бесследно. При Древних Южное полушарие было ущербным – центр цивилизации располагался в Северном. После катастрофы все переменилось – теперь северные земли необитаемы, а южные… Может, выжившие южане до сих пор подсознательно считают себя неполноценными, полудикими провинциалами из нищих колоний? И, пытаясь доказать, что это не так, иногда доводят дело до абсурда? Или, сохранив осколки старых знаний, слишком быстро восстали из пепла, не успев освободиться от груза темных времен?
И какая только ерунда в голову не полезет, если долго смотреть на море и стараться не думать о душной каморке, в которой опять придется проводить ночь. Наверняка во всем мире никто, кроме Тима, не терзал свой мозг такими абстрактными рассуждениями. А на него вот накатывало… изредка…
Ничего – эта ночь последняя, завтра зерновоз доберется до порта назначения, если боцман не соврал. А до этого момента не грех немного помучить мозг глупыми размышлениями.

* * *

Приближение неприятностей Тим заметил первым.
Засев на верхушке фок-мачты, он, пользуясь отсутствием сильной качки, предавался блаженству. Раздевшись до набедренной повязки, подставил кожу лучам солнца и легкому, приятно бодрящему ветерку. Раскачивающаяся мачта создавала иллюзию поездки на повозке степняков – можно было прикрыть глаза и представить, что ты направляешься к горизонту вместе с целым кочевьем. Там ждут тебя новые пастбища с сочной травой, чистые ручьи с ледяной водой, достойные враги, готовые помериться удалью, и новые друзья. И что особенно приятно – даже если все офицеры на корабле выберутся на палубу, никто не заметит полуголого солдата: его надежно скрывает раздувшийся парус.
Тим не сразу понял, что его беспокоит, а когда понял, не сразу осознал степень опасности. От природы наблюдательный, он автоматически заметил появление новых кораблей – до этого в составе конвоя их не было. Вначале он подумал, что это военные фрегаты Империи, – иногда они появлялись у горизонта, демонстрируя союзникам, что морской путь полностью под контролем имперских патрулей и опасаться им здесь нечего. Но при этом имперцы никогда не приближались к берегу. А эти приближались – оба.
Даже без подзорной трубы Тим сумел разглядеть длинные флаги Империи, развевающиеся на грот-мачтах. На миг успокоился – это свои, но затем вновь насторожился. Флаг – это всего лишь тряпка, при желании любой обманщик может нацепить такой. Вдруг пираты? Тогда почему анийский бриг не меняет курс – так и шпарит прямо, возглавляя колонну судов с десантом? Зря Тим беспокоится – капитан брига наверняка рассмотрел эти фрегаты издалека и опознал в них своих.
Несмотря на все эти рассуждения, Тим продолжал наблюдать за приближающимися кораблями с некоторой опаской. Примерно в миле от конвоя они пошли на разворот и, подняв огромные прямые паруса, продолжили путь параллельно. На мачты анийского брига взвились гирлянды сигнальных флагов, фрегаты в ответ вывесили свои. Читать эти сообщения Тим не умел, но понимал, что, ответь фрегаты неправильно, анийский капитан поднял бы тревогу.
Что происходит? Это что, усиление охраны? Им грозит опасность? Что может угрожать в здешних спокойных водах такой армаде?
Подозрительные корабли недолго шли параллельным курсом. Обогнав бриг на полмили, они синхронно вернулись на прежний курс – пошли прямиком к берегу, наперерез колонне. Тут уже даже благодушный капитан брига понял, что дело нечисто, – на палубы высыпали десятки фигурок, кинувшись к бортовым баллистам. С мачт фрегатов исчезли имперские змееподобные флаги – вместо них взмыли широкие желтые полотнища.
Хабрийцы.
Тим, не сомневаясь, что бриг будет выведен из строя в ближайшие минуты, слетел вниз, почти не касаясь канатов. Рванувшись к боцману, крикнул:
– Бегом уводи корабль к берегу – хабрийцы!
– Тимур, ты что, степную траву там, на мачте, курил? Какие, в тухлую печень, хабрийцы?
– Посмотри туда! Или ослеп?!
Боцман не ослеп – взглянув в указанном направлении, он мгновенно стал очень серьезным и даже немного похожим на трезвенника.
– Опустить грот! На руле – поворот бейдвинд!
Тим, осознав смысл команды, не счел ее удачной, но не ему спорить с боцманом. Сейчас «Афилиотис» почти полностью потеряет ход – неповоротливая посудина и при сильном ветре в бейдвинде быстро не пойдет, а уж при таком ветерке и подавно. Хотя некая логика присутствует – фрегаты врага, сближающиеся с конвоем под углом, могут уйти далеко вперед, дав зерновозу время дотянуть до вечера и затеряться в темноте. Матросы возились с парусом лениво, еще не понимая, что неплохо бы с этим поторопиться, а рулевой и вовсе не думал спешить – пока не уберут грот, явно не собирался разворачивать неустойчивый корабль бортом к ветру. Зерна в трюмах не было, а люди и лошади распределяются не слишком равномерно. Да и офицеры не проследили за правильностью укладки балласта, и резкие маневры могли привести к опасному крену.
По правому борту послышалась серия резких, удивительно громких хлопков. Обернувшись, Тим похолодел – передний фрегат утонул в облаке густого белого дыма, а по бригу будто гигантским молотком заколотили. От корабля охранения во все стороны разлетались обломки, а верхушки мачт мерзко тряслись в такт с попаданиями.
– Что это было?! – потрясенно воскликнул боцман.
– Большие неприятности. У хабрийцев огромные пороховые трубки, они бьют гораздо дальше баллист и гораздо сильнее.
– От этих слуг некров, кроме гадостей, ничего не дождешься! Рулевой, ты что, совсем уснул? Бегом давай! Добьют бриг – за нас примутся!
За спиной Тима сердито, но с ноткой неуверенности, громко вопросили:
– Это что тут такое?!
Обернувшись, юноша увидел капитана, за его спиной переминался с ноги за ногу первый помощник (он же штурман).
Боцман ответил четко:
– Хабрийцы! Два фрегата с огромными пороховыми трубами! Сейчас добьют бриг и займутся нами!
Капитан, горделиво вскинув голову, небрежно оглянулся, оценивая обстановку. Узрев, что все десантные в великой спешке ломают курс, разбегаясь кто куда, презрительно процедил:
– Трусы – они даже не помышляют о бое! У всех полные трюмы солдат, но никто не желает идти на абордаж!
– Вы что, на абордаж собрались?! – чуть заикаясь, уточнил боцман.
– Ты что, сбрендил окончательно?! Завязывай пить! Виданое ли дело, чтобы простой зерновоз на абордаж шел! Нам не скрыться – эти красавцы догонят вмиг, они будто на крыльях летят. Ишь сколько парусов поставили – прямо белые горы! Спускайте шлюпку – спасемся на веслах. Пока эти некроманты будут топить корабли, мы успеем добраться до берега.
Тим ушам своим не поверил. Он понимал, что команда «Афилиотиса» не слишком хороша, но чтобы до такой степени… Капитан приказывал покинуть корабль, оставляя на смерть целый полк с тремя приданными ротами нерегулярщиков. Около семисот человек и почти полтора десятка лошадей… Да в своем ли он уме?
Тим понимал – спорить нельзя. Сейчас ему повезло, что непротрезвевший капитан до сих пор не понял, что на палубе посторонний. Но если поймет, то точно не позволит ему спуститься к солдатам – шлюпка одна и может вместить лишь команду. До берега здесь пара миль – даже хорошему пловцу нелегко добраться, а если здесь неблагоприятное течение, то и вовсе невозможно.
Сделав вид, что все идет, как и должно идти, Тим отошел в сторонку, скрылся за надстройку, быстро ее обежал, нырнул в люк, скатился в кладовую, приземлившись прямиком на ноги Глипи. Тот, вскрикнув от боли и неожиданности, высказал ряд критических замечаний в адрес сумасшедшего степняка и его предков, но Тим не обратил на это внимания:
– Ребята! Подъем! На нас напали корабли хабрийцев – разве не слышали грохот?! Хотя тут мало что услышишь!.. Быстрее хватайте оружие – команда собирается удрать на шлюпке, бросив корабль! Мы утонем, если их не остановим!
Товарищи не стали высмеивать Тима – эти простые люди не верили в то, что он способен так жестоко пошутить. А раз не шутит, значит, правда. Без лишних расспросов похватав оружие, все кинулись вверх, едва не образовав у лестницы пробку из своих тел. На ходу Фол уточнил:
– У матросов есть оружие?
– Только ножи.
– Это хорошо! Эй, Ап и Рубака, вы сможете пробить днище шлюпки быстренько?! Хотя что я спрашиваю! Выскакивайте и сразу рубите! Шлюпку рубите, а не людей: команда нам еще пригодится!
Солдаты выскочили на палубу очень вовремя – пара матросов уже крутила лебедки, собираясь спустить шлюпку на воду, рядом переминались капитан с помощником и боцманом, а остальные спешили к ним. Ап с Рубакой, выполняя приказ интенданта, подскочили к зависшей шлюпке и от души заработали топорами.
Сам Фол, на ходу вытащив свой короткий меч, без замаха вонзил его в бок одного из матросов на лебедке, повернул в ране, вытащил жестоко, с расчетливой оттяжкой. Кровь направленным фонтаном брызнула на палубу, испачкав ноги капитану. Тот, ошеломленный такими неприятными новостями, визгливо вскрикнул:
– Вы что делаете?!
Фол, молниеносно приставив к его горлу окровавленный меч, ответил нехорошо:
– Препятствуем вашему дезертирству.
– К-к-к-к-какому д-д-д-ддезертирству?
– Парень, на твоей посудине – десант, и ты выполняешь военный приказ. Попытка бегства из действующей армии называется дезертирством. Эй, вы! Всем стоять! Кто шевельнется без приказа, вырежу печень через глотку! Шутить с солдатами решили? Что побледнели? Думаете, раз я вашего прирезал, то я злой? Да я тут сама доброта – любезно показал вам кровь, чтобы вы, крысы морские, почувствовали, каково это. А вот этот парень, Тимур, что стоит тут с добрыми глазами недельного теленка, – так его пугать кровью не надо: он на ней вырос, вместо молока. Я только подмигну, и он один вам башки снесет своим косым мечом. Осознали? Вижу, что осознали. Будем считать, что это все вина капитана, а вы просто выполняли его преступный приказ. Маста и Торк, тащите этого дезертира и его помощника в кладовую и руки свяжите им. Вон у них много лишних канатов болтается – отрежьте пару кусков, не обеднеют. Эй, Тимур, ты вроде говорил, что ходил на китобойном корабле?!
– Да.
– Теперь ты здесь капитан – командуй. А я пойду за полковником – ценатера Хфорца сейчас не поднять, да и не он тут самый главный из вояк. А дело серьезное.
– Так полковник же пьян! – удивился Тим.
– Плохо ты его знаешь – как только дело начинает плохо пахнуть, он мгновенно трезвеет. Ну или почти трезвеет. Да и дело после этого не всегда на лад идет – иногда оно смердеть сильнее начинает. Будем надеяться… Давай не стесняйся – этот корабль твой, и на меня не оглядывайся. А вы, ребятки, приглядывайте за матросами. Сейчас приведу полковника, и он тут быстро разберется.
Тим, став капитаном корабля, первым делом этому не обрадовался – он был не готов к такому карьерному взлету. Осознав, что на него с опасливым ожиданием смотрит вся команда зерновоза, понял – надо командовать хоть что-нибудь и не медлить с этим. Эти ребята сейчас взвинчены и напуганы, готовы из кожи вылезти, лишь бы идеально выполнить все указания страшного солдата, в которого внезапно превратился этот тихий паренек, любивший раскачиваться на мачтах.
– Все по местам! Рулевой, правый поворот! Править прямиком к берегу! Боцман, следите за парусами!
Занятый внутренними разборками, Тим давно не посматривал на море, но по грохоту пушечной пальбы знал, что вражеские фрегаты не испарились – заняты своим черным делом. Бросив по сторонам несколько взглядов, он оценил, что положение нисколько не улучшилось. Красавец-бриг зарылся носом в воду – его палубу уже заливали волны. Вокруг, среди обломков, десятки матросов пытались отплыть от гибнущего корабля. Фрегат, расправившийся с анийцем, лениво отползал от жертвы, выбирая себе новую добычу. Второй уже выбрал – в упор расстреливал пузатого «торговца».
Вражеские корабли напоминали акул, угодивших в стаю черепах. Несогласованные действия жертв играли им на руку – лишь два корабля повернули в открытое море, остальные или почти остановились, пытаясь уходить против ветра, или направились к берегу. Вот среди них и резвились хабрийские фрегаты. Скорость их была потрясающая – от таких уйти невозможно.
Тим понял, что его приказ верный и в корректировке не нуждается. Да, ветер не благоприятствует, но другого выхода нет – надо шаг за шагом пробираться к берегу. Даже если их утопят на полдороге, половину пути они преодолеют, и у людей, оказавшихся в воде, будет больше шансов на спасение. А если повезет, то успеют выброситься на мель, не испытав на своей шкуре мощи хабрийской артиллерии.

* * *

Не повезло. Фрегат, украсивший борт «купца» огромными пробоинами, следующей целью выбрал «Афилиотис». Видимо, оценил настойчивое желание капитана как можно быстрее добраться до берега и решил, что этому замыслу надо помешать.
Тим мысли хабрийского капитана читать не умел и не сразу понял, что надвигаются большие проблемы. Тем более что его серьезно отвлекло появление полковника со свитой.
Полковник Эрмс, командир Второго Артольского, в глазах Тима был личностью почти легендарной. Во-первых, Тим его никогда не видел – не удавалось им пересечься; во-вторых, Фол о нем рассказывал немало удивительных историй. Чего стоила хотя бы та, где он вымазал морду ценатера Хфортца навозом, заметив у него на щеке грязное пятнышко. Логика полковника была элементарна: «Раз ты, свинья, так любишь грязь, то получи еще – мне не жалко». После этого позорного происшествия нечистоплотный ценатер стал относиться к личной гигиене гораздо тщательнее.
О полковнике поговаривали, что он внебрачный сын самого князя, и многие в это верили – любвеобильный князь постоянно пребывал в режиме поиска эротических приключений и в своей неразборчивости готов был осеменить все, что шевелится. И хотя ему уже давно перевалило за шестьдесят, «боевых навыков» не растерял. Мамаша Эрмса в свое время не пожалела сил, навязывая князю незаконнорожденного, и тот, обычно не заботясь о судьбе своих ублюдков, сделал редкое исключение. Юноша попал в гвардию, но долго его терпеть там не смогли – даже в те нежные годы он уже славился необузданным нравом, массой вредных привычек и полностью не уважал командиров. Разжаловать сынка самого князя не решились и перевели его в легкую кавалерию. Там он тоже недолго прослужил – последней каплей было то, что он на армейском смотре прилюдно упрекнул своего полковника в жестоком скотоложстве в ответ на обвинение, что лошади в отряде Эрмса выглядят не слишком красиво. Далее его перевели в тяжелую пехоту (вроде бы даже с повышением), затем в саперный батальон, потом еще куда-то, и в итоге он стал полковником гарнизонной службы. Тиму было интересно – куда его переведут дальше? Вроде бы ниже уже некуда…
Когда полковник в сопровождении пары офицеров и Фола выбрался на палубу, Тим его узнал мгновенно. Внешность у Эрмса была столь колоритной, что не опознать его было невозможно. Практически круглый толстячок очень невысокого роста, с лицом еще более круглым, чем брюхо, украшенным несмываемой гримасой брезгливости и печатью продолжительного пьянства. До блеска отполированная кираса, штаны красного сукна, заправленные в высоченные ядовито-желтые сапоги, и невероятно широкополая шляпа с петушиным пером довершали облик. В руке полковник сжимал тяжелый меч-глок, предназначенный для боев с бронированными противниками. В данный момент это массивное оружие использовалось в качестве подпорки для организма – бравому вояке было тяжеловато стоять.
Тим, узрев высокое начальство, сориентировался мгновенно:
– Солдаты! Всем смирно!
Полковник, икнув, повернулся к Фолу:
– Ин-ин-интендант, так я не понял – что здесь происходит?
Фол отрапортовал четко и громко:
– Господин полковник, на конвой напали фрегаты хабрийцев! Команда нашего корабля пыталась дезертировать!
Яростно стукнув кончиком меча по палубе, Эрмс взревел:
– Нас предали!
– Так точно, господин полковник! Я арестовал капитана и его помощника, сейчас судно ведет мой боец – Тимур! Вот он!
Тимур, вытянувшись в струнку, преданно уставился на полковника, по короткому опыту зная, что офицеры обожают подобные взгляды.
Эрмс, отчаянно борясь с последствиями длительных алкогольных возлияний, взгляд оценил:
– Мальчик, что ты на меня уставился, будто перезрелая девица на вывеску борделя? – после чего недоверчиво уточнил: – Ты хоть какое-то представление о вождении кораблей имеешь?
– Так точно, господин полковник! Я бывший китобой, умею выполнять любую корабельную работу, также немного разбираюсь в штурманском деле!
– Отлично, мальчик! Отлично! Ты веди корабль, а я позабочусь о предателях и всем остальном. И кстати, почему мы плывем к берегу? Я не вижу там порта.
– Господин полковник, на конвой напали корабли хабрийцев! Они уничтожили военный бриг и теперь уничтожают десантные суда! Наш корабль слишком тихоходен, да и скорость потерял из-за предательского маневра в начале боя, так что я решил выбрасываться на берег! Это спасет людей!
– Не кричи, мальчик, я не настолько глухой. Хотя это предательство несколько меня шокировало… Так кто, ты говоришь, на нас напал?
– Хабрийцы, господин полковник. Два фрегата. Один из них в данный момент лег на параллельный курс.
– Судя по твоему тону, эту новость ты не считаешь хорошей. Не мог бы ты меня просветить, что означают твои слова?
– Господин полковник, этот фрегат атакует нас. Он, идя тем же курсом, скоро с нами поравняется и наделает в нашем борту дыр из своих огромных пороховых трубок.
– А! Теперь понятно! Ведь дырявый корабль не слишком охотно держится на воде, а это нехорошо. Раз уж ты командуешь судном, может, подскажешь, как нам избежать такой участи?
– Господин полковник, я очень сожалею, но мы ничем не можем ему помешать. Наше судно не имеет огневых баллист, и его ходовые качества очень плохи. Фрегат нас легко догонит. Все, на что мы можем надеяться, – подобраться поближе к берегу. Те, кто умеет плавать, получат шанс на спасение.
– Сынок, это очень плохие новости. Но, мальчик, должен заметить – говоришь ты хорошо. Если не утонешь в этой переделке, то имеешь шанс дослужиться до офицерского чина. Эй, канальи! Поднять всех офицеров! И пусть те спускаются в трюм и готовят солдат к неприятностям!
Тим, почему-то испытывая симпатию к этому смешному командующему, осмелился предложить:
– Господин полковник, не сочтите за дерзость, но вам бы лучше снять кирасу. Она из стали и, если вы окажетесь за бортом, потянет вас на дно.
– Да тебе и впрямь место в офицерах – редко кто так предан своему полковнику, чтобы заботиться о таких мелочах! Мальчик, я вообще не умею плавать, так что с кирасой или без кирасы – никакой разницы не будет. Делай свою работу, а я займусь своими солдатами.
Тим, прикинув скорость фрегата, понимал, что «Афилиотис» пойдет ко дну слишком далеко от берега. Бригу хватило пары бортовых залпов гиганта, а зерновозу и одного будет достаточно. Как назло, в момент нападения конвой, спрямляя путь через приличный залив, сильно удалился от суши. Даже если очень повезет, до мелководья останется около мили, а это слишком много. Оценив направление ветра, он решился на опасный маневр. Подозвав мрачного боцмана, указал на хабрийский фрегат:
– Как только он поравняется с нами, «Афилиотис» останется без правого борта. Нам надо пойти наперерез, по ветру. Как только развернемся, ставьте все паруса. Чем быстрее это сделаем, тем большую скорость успеем набрать. Как только поравняемся с ним, паруса вниз и резкий поворот на прежний курс. Если все пройдет хорошо, успеем набрать приличную скорость и немного от него оторвемся по инерции.
Боцман, оценив выгоды маневра, кивнул:
– Да, оторвемся. Но ненадолго – уж очень у него много парусов, и корпус новехонький. А у нас давно не чищен.
– Да, догонит, но хоть немного выгадаем. Чем позже он нас утопит, тем ближе до берега будет. Начинайте.
Команда, перепуганная всем происходящим, маневр провела безукоризненно – Тиму не к чему было придраться. Он, конечно, не особо опытный моряк, но уж в таких азах разбирался. Сам в свое время по вантам налазился – разницу между быстрой сменой парусов и неспешной понимал прекрасно.
«Афилиотис», опасно сблизившись с неумолимо надвигающимся фрегатом, весьма шустро развернулся, оставив его за кормой, и начал медленно увеличивать дистанцию. Разогнавшийся по ветру зерновоз теперь шел заметно быстрее хабрийца. Это, разумеется, ненадолго – после смены курса ход быстро снизится, но кое-что выгадать все равно удалось. Да и противник теперь идет в кильватере – когда догонит добычу, ему придется разворачиваться для бортового залпа, теряя время.
Фрегат в ответ на маневр зерновоза впервые продемонстрировал свои клыки. Две длинные пушки на носу плюнули клубами дыма. Левее «Афилиотиса» шумно пролетел снаряд, второй зарылся в воду за кормой. Тим, успев оценить характер всплесков, помрачнел. Хабрийцы стреляли коварным штуками – пара ядер, связанных цепью (или соединяются стержнем). Если пролетит над палубой, то порвет канаты и паруса, а может и мачту сбить. И без того невеликая скорость корабля упадет еще больше.
Парочкой четких приказов приведя в чувство перепуганных матросов, Тим не забывал мысленно считать секунды – он пытался определить скорость перезарядки орудий у противника. На двести сорок седьмой секунде выстрелило левое орудие, через семь секунд – правое. Один снаряд зарылся в воду, второй с треском разнес угол надстройки. Если артиллеристы бьют сразу после заряжания, не заботясь о синхронности залпа, то остается позавидовать их выучке: семь секунд – это ничто.
Третий залп прошел впустую – ядра плюхнулись в воду с недолетом. «Афилиотис» увеличил дистанцию, и теперь накрыть его будет нелегко. К сожалению, это ненадолго – фрегат свое наверстает, но несколько спокойных минут у них теперь есть.
Оценив расстояние до берега, Тим заметил, что чуть правее далеко в море вдается песчаная коса, покрытая заросшими кустарником дюнами. Глубина возле нее наверняка незначительная, дно не скалистое – если удастся до нее добраться, судно не получит повреждений днища, да и высаживаться на мелководье будет проще.
– Рулевой, на полрумба влево! Правь прямо на косу!
Фрегат не стал повторять поворота или, возможно, не обратил внимания на столь незначительное изменение курса. Однако вскоре, оценив взаимное расположение кораблей, Тим едва не взвыл от досады. Хабриец, неуклонно снижая дистанцию, неумолимо надвигался со стороны подветренного борта. Как только расстояние позволит вести уверенный огонь, он развернется и, поймав ветер своими огромными парусами, налетит будто коршун. «Афилиотис» в сравнении с ним будет стоячей мишенью. Все же юноше не хватило опыта – сам дал противнику лишнее преимущество.
Полковник, появившийся на палубе уже с целой группой офицеров, с ходу поинтересовался:
– Солдат, чем ты меня порадуешь?
– Ничем, господин полковник! Мне кажется, нас сейчас будут топить!
– Старайся, мальчик, старайся. Нам всем не мешает немного искупаться, но я предпочитаю делать это в бане или в купальне бордельной. Эй, Масит, вытащи из трюма дюжину солдат, и пусть разбирают эту будку на доски – хоть будет за что держаться, если окажемся в воде!
Фрегат начал разворот, одновременно расцветая белым бутоном от поднимаемых прямых парусов. Тим не сводил с противника глаз и сразу заметил начинающийся маневр.
– На руле! Два румба влево! Держаться кормой к хабрийцу!
Проклятье, на таком курсе фрегат догонит их очень быстро, не станет даже ядра тратить, обстреливая корму. Но если идти как шли, попадут под бортовой залп, приняв его практически в упор. Долго эта игра продолжаться не может – дистанция сокращается с каждой секундой.
Предположения Тима оказались верными – капитан фрегата не стал разряжать орудия в корму «Афилиотиса». Он разогнал корабль по ветру, спокойно догнал неповоротливый зерновоз, начав обходить его с наветренного борта. Тим отдал последнее внятное приказание, вернув судно на прежний курс. Хорошо было бы встать к противнику кормой, но при этом ход будет потерян полностью, а неподвижную цель расстреливать – сплошное удовольствие. Пришлось пойти на компромисс – «Афилиотис» уходил почти по перпендикуляру, подставляя свой борт под очень большим углом. Хабриец шел так близко, что, будь у Тима лук, он бы смог снять нескольких матросов с мачт или палубы. Он даже разглядел офицера или капитана в черной кирасе, разглядывавшего цель в маленькую подзорную трубу, – хорошо бы в него бронебойную стрелу пустить.
Орудия фрегата выдохнули огонь и дым. На этот раз враг не мудрил со связанными попарно снарядами – по корме и борту «Афилиотиса» забарабанили ядра, причем при попаданиях они мгновенно взрывались, нанося огромный ущерб судну. От страшных ударов задрожала палуба, с чудовищным треском рухнула бизань-мачта, повисла у борта на обрывках вант, а обломанным концом смела надстройку вместе с разбирающими ее солдатами.
Тим, один из немногих сумевший остаться на ногах, в один миг понял всю бессмысленность дальнейшего сопротивления. «Афилиотису» конец – пора его покидать. Не обращая внимания на многоголосый вой искалеченных и величественный хор перепуганных криков из забитых солдатами трюмов, он рванул на корму. Перепрыгивая через обломки рангоута и человеческие тела, домчался до каюты Эль, не теряя времени на предупредительный стук, ударил в дверь так, что вышиб хлипкий замок.
Девушка стояла посреди каюты, небрежно опираясь на свой посох. Лицо странное – будто дурманящей травы накурилась. Такого отсутствующего взгляда Тим у нее еще никогда не видел.
– Эль, что с тобой?! Пойдем наверх – нам надо бежать отсюда! Корабль вот-вот пойдет ко дну, нас топят хабрийцы!
– Со мной все в порядке.
– Отлично! Надеюсь, ты умеешь плавать – до берега не меньше мили.
Выскочив на палубу, Тим заорал:
– Ап! Ты где?!
При этом он обернулся в сторону фрегата и с унынием убедился, что тот уже заканчивает разворот. Сейчас по зерновозу ударит еще один бортовой залп. Честно говоря, и одного вполне достаточно, но эти хабрийцы, похоже, привыкли все делать наверняка.
Тим, инстинктивно присев, крикнул:
– Эль! Ложись! Взрывом может покалечить!
Сомнительная мера защиты, но хоть что-то.
Девушка не послушалась. Обернувшись, она уставилась на разворачивающийся фрегат. Видимо осознав опасность, напряглась, вытянулась в струну, даже на носках зачем-то приподнялась и чуть развела руки в стороны. Может, пыталась там что-то разглядеть? Нашла время!
– Эль!!! – заорал Тим, кожей чувствуя, как из орудийных жерл на «Афилиотис» уставилась смерть.
В этот же миг грохнуло так, что Тим не расслышал собственных слов. Это конец – должно быть, взрывающееся ядро ему в голову попало. На какой-то миг юноша выпал из реальности, а когда в нее вернулся, с удивлением осознал, что вселенная резко изменилась, причем в лучшую сторону. Во-первых, он до сих пор жив и, похоже, невредим; во-вторых, «Афилиотис» вроде бы не получил новых повреждений; в-третьих, хабрийский фрегат уничтожен.
Вражеский корабль взорвался. Взорвался грандиозно – от носа до кормы. Он просто превратился в огненную тучу, стремительно разбухающую во все стороны, увлекающую к небесам обломки рангоута и палубного настила, вспучивающуюся дымными сгустками. Видимо, грохот этого взрыва и впечатлил Тима. Немудрено – между кораблями сейчас не более полутора сотен шагов.
Встав, Тим вытер пот со лба, чуть растерянно произнес:
– Эль, постой пока тут, может быть, нам не придется плавать.
Поднявшись на корму, свесился за борт, оценил повреждения. «Афилиотис» получил опасную пробоину чуть левее руля – в такую всадник спокойно проедет. Нижний край теряется под водой, море с шумом заливает трюм. Кинувшись назад, он издалека убедился, что Эрмс живой, стоит в окружении ошеломленной свиты и невозмутимо поглядывает в сторону погибшего хабрийца.
Увидев подбегающего Тима, полковник рявкнул:
– Эй, мальчик, что случилось с тем кораблем?!
– Он взорвался, господин полковник!
– Я это и сам прекрасно вижу! Почему это случилось?!
– Неизвестно! Думаю, огонь попал в их запасы пороха! Достаточно одной искры, чтобы это зелье взорвалось!
– Поделом им! Будут знать, как связываться со Вторым Артольским! Масит, принеси-ка бренди, этому мальчику не помешает хороший глоток. Он это заслужил. Да и мне не помешает.
– Господин полковник, у нас пробоина в корме! Большая пробоина! Борт тоже поврежден, но сверху мне трудно это оценить. И мы потеряли мачту! Если загнать всех солдат на нос, корпус должен дать крен, и вода перестанет поступать в трюм через ту огромную пробоину! И мне нужны солдаты на помпы – матросов не хватает!
Эрмс не стал себя озадачивать дублированием информации:
– Все слышали?! Бегом – выполнять! Загнать в нос всех живых и выгнать сюда пару десятков бездельников!
Тим, углядев боцмана у громадной дыры в палубе, оставшейся на месте мачтового гнезда, крикнул:
– Что с рулем?! Почему мы уклоняемся?!
– Похоже, тяги перебило!
– Быстрее гони вниз людей – надо их починить, а руль пока что проворачивайте из трюма, рычагами. А остальные пусть избавятся от мачты. Надо ее скинуть за борт, чтобы не мешала.
Отдав приказания, Тим кинулся в трюм – оценивать повреждения борта. Здесь ему пришлось нелегко: перепуганные солдаты спешили на нос, сбиваясь там в тесную толпу, пробираться между ними было непросто. Залп фрегата набедокурил на славу – разрывные снаряды, проламывая обшивку, крушили переборки, калечили солдат и лошадей. К счастью, артиллеристы били слишком высоко и самые жуткие пробоины при спокойном море угрозы не представляли. Но из-за сильного урона нарушилась целостность конструкции борта – местами доски повело, через многочисленные щели прибывала вода. На носу, чуть опустившемся из-за тяжести людей, уже целое озеро появилось – даже невеликого опыта Тима хватило для понимания серьезности ситуации.
Выскочив на палубу, он нашел боцмана:
– Беда – у нас в нескольких местах разошлись доски борта. Щели небольшие, но их много, помпы не справятся, надо быстрее добраться до берега.
– Мы стараемся, но с одной мачтой не очень-то быстро выходит.
Тим, обернувшись на раскаты далекого залпа, увидел, что второй фрегат добивает очередную жертву. Если он после этого направится к ним, шансов – ноль: израненный «Афилиотис» плетется хуже черепахи. Оглядываясь на вражеский корабль, вернулся к полковнику, расположившемуся возле грот-мачты, и отрапортовал:
– Господин полковник, наш корабль тонет! Мы можем не успеть добраться до мелководья! К сожалению, шлюпка серьезно повреждена, и мы не можем обеспечить ваше спасение! Но до берега будет недалеко, и, удерживаясь за обломки, можно до него добраться! И вы можете приказать солдатам сделать плотик из досок и бочек – для вас!
– Мальчик, это отличная идея! На плоту можно спасти казну полка и меня, и за него могут держаться офицеры! Но все же постарайся довести это корыто до берега: анийцы – неважные пловцы.
– Приложу все свои силы, господин полковник!
Фрегат, наделав пробоин в очередном «торговце», направился в открытое море, преследуя парочку удаляющихся кораблей. Тиму его поведение показалось странным – хабрийцы даже не попытались спасти своих моряков с погибшего фрегата, а ведь их немало уцелело после взрыва, и теперь они неминуемо утонут. И почему враги вообще решили уйти в море, ведь у берега осталось гораздо больше добычи? Неужто боятся приближаться? Взрыв их сильно озадачил? Похоже на то. Тиму это только на руку – теперь можно не опасаться обстрела.
Вернувшись на корму, к Эль, он предупредил девушку:
– Мы тонем. Ты умеешь плавать?
– Не переживай за меня, Тимур, – я не утону.
– Плохо, что Фол так поспешил со шлюпкой. Тебя на нее с офицерами можно было бы посадить.
– А сам ты умеешь плавать? Ты же из степи, там учиться негде.
– Умею. У нас есть и реки, и озера, и с учителями мне повезло. А вот за солдат опасаюсь, и еще… Проклятье!
Тим, оставив Эль в покое, кинулся назад, к Эрмсу:
– Господин полковник! Лошади! Надо их вывести наверх, или они утонут!
– Мальчик, да они после этого обстрела взбесились – слышишь, как ржут? Если их выпустить, наделают здесь бед.
– Просто нескольких убило, вот остальные и перепугались. Да и обстрел сильно напугал. Но я могу их успокоить – разрешите попытаться?
– Если тебе это удастся, разумеется, разрешаю.
Тим пулей нырнул в трюм. Лошади и впрямь пребывали в панике, отчаянно пытаясь вырваться из ловушек корабельных стойл. В таком состоянии к ним подходить опасно, но к накхам это не относится. Степняки умели находить с этими животными общий язык в любой ситуации. Тим быстро их успокоил и начал поодиночке выводить наружу.
Шесть уцелевших офицерских лошадей на палубе вели себя смирно, хотя косились на все вокруг с нескрываемой опаской. Тим, выводя последнего жеребца, уже чуть ли не по пояс в воде брел: она залила весь трюм – страшно представить, каково сейчас на носу.
Полковник, оценив усилия Тимура, похвалил:
– Молодец, мальчик, ты и впрямь умеешь обращаться с этими бестиями. Эй, солдаты, порубите вон там бортики, что по краям этого корыта тянутся, они будут мешать животным спасаться!

* * *

«Афилиотис» пошел ко дну, когда до мелководья уже рукой было подать. Причем произошло это очень резко – помпы исправно откачивали воду, корпус оседал очень медленно, и вдруг…
Тим почуял неладное, когда судно, и без того продвигавшееся нескоро, вовсе остановилось. Тут же корма начала резво задираться кверху, а из трюма вопль сотен глоток слился в пронзительный рев. Лошади, дружно заржав, начали метаться по тесной палубе, вынуждая людей уворачиваться от их копыт. Тим, осознав, что «Афилиотис» дальше уже не пойдет, заорал:
– Все – за борт! Корабль тонет! Быстрее! Эль, не стой! За борт все!
Увидев, как девушка осторожно переступила через планшир, Тим больше не отвлекался – надо быстро увести с палубы лошадей. Пронзительно свистнув пару раз, он кинулся наперерез рослому жеребцу – лидеру табунка. Остановив его парой жестов и хваткой за гриву, взмыл на спину, жестко направил в сторону, прямиком к прорехе в фальшборте. Конь не стал упрямиться – доверился человеку, прыгнув в море.
Едва не отбив себе копчик при резком ударе, Тим оттолкнулся от лошадиного бока и ушел в сторону. Вовремя – рядом с грохотом посыпались остальные испуганные животные. «Афилиотис» погружался стремительно, все выше и выше задирая корму, из тесной ловушки трюмов на палубу вырывались человеческие потоки. Офицеров, пытавшихся упорядочить эту лавину, смели мгновенно. Но зато от борта уже отошел плотик с окованным медью сундуком, на котором гордо восседал полковник Эрмс. Немало солдат погибнет просто из-за паники, в давке, или утонет, не позаботившись прихватить доску из приготовленной кучи дерева. По-хорошему надо было их выпустить наверх заранее, но такая толпа на палубе просто бы не поместилась, да и устойчивость судна нарушилась бы мгновенно.
Эль Тим заметил уже далеко за погружающимся носом зерновоза. Девушка плыла не слишком быстро, но уверенно – такая вряд ли утонет. Апа видно не было, но за гиганта можно не волноваться – он плавает как рыба. Перестав болтаться на месте, Тим поспешил вслед за магичкой. Ботинки он заранее связал, закинув на спину вместе с курткой, там же болтался меч в ножнах и привязанный к ним лук. Плыть в штанах не слишком удобно, да и груз мешает, но остаться без оружия и одежды Тим не хотел.
Догнать Эль он не успел. Девушка, отплыв от корабля сотни на четыре шагов, вдруг приподнялась над волнами и спокойно пошла по дну – вода едва доставала ей до груди. Не повезло «Афилиотису» – совсем чуть-чуть до мелководья не дотянул.
Вскоре босые ноги Тима нащупали песчаное дно. Встав, он обернулся, увидел, что от судна над водой осталась торчать лишь корма. Все море между кораблем и косой покрывали черные мячики человеческих голов – солдаты рвались к берегу. Далеко у горизонта белели паруса разбегающихся судов конвоя, среди них Тим различил хабрийский фрегат – тот почти догнал свою очередную добычу и готовился ее расстрелять. Теперь его можно не опасаться – Второй Артольский вырвался из морской ловушки.
Тим развернулся и побрел к берегу. Сегодня он пережил второе кораблекрушение – для столь молодого мужчины слишком много приключений. Похоже, судьба настойчиво дает ему понять, что ему следует держаться подальше от моря.
Остается надеяться, что местный берег окажется более гостеприимным, чем льды замерзшего континента.

Глава 14

Маршал Таннейро, командующий объединенной освободительной армией Альянса, нервничал. Точнее, бывший командующий – принц Монк по приезде первое, что сделал, снял его с этой должности, заняв ее сам. Вторым делом он приказал выделить удобный подвал для нужд группы палачей, прибывших вместе с ним. Третьим делом он потребовал подробного доклада. Таннейро, не успев и половины рассказать, стал заикаться и запинаться. А как иначе, если Монк постоянно его отвлекает, приказывая писарю настрочить очередной приказ о повешении или заключении под стражу с последующей отправкой в подвал с палачами.
– Под городом Равиц Пятая армия, оставленная в заслоне, попала под удар крупных сил конницы, но смогла отбить все атаки и, оставив позиции к вечеру, всю ночь отходила на юг. К утру она заняла рубеж на берегу Лейцы, но, боюсь, долго она там не продержится – солдаты третью ночь не спят, сил у них не осталось. Смысла в их маневре тоже теперь нет – корпус Питто, который должен был прикрывать броды на западе, покинул позицию после такой же конной атаки и в данный момент беспорядочно отступает. Питто потерял связь с некоторыми бригадами.
– Найти этого Питто и заменить пока что на Роло. Самого – сюда, в подвал, – деловито приказал Монк.
Маршал, запнувшись, неуверенно попросил:
– Ваша светлость, Питто – блестящий генерал. Если он не сумел удержать броды, значит, это было не под силу никому. Если кто-то и струсил, то трусов нужно искать среди командования сбежавших бригад.
– Вот и отлично – в подвале мы быстро узнаем, кто виноват. И можете не продолжать. Я верно понимаю, что все ваши силы, расположенные в Тарибели, сейчас заняты одинаковым делом – драпают на юг, стараясь делать это без лишних остановок?
– В принципе это так, – честно признал маршал. – Ваша светлость, наши силы несопоставимы. И хабрийцы действуют очень необычно. У них сражаются несколько армий отдельно друг от друга, но по единому плану. Они совершают очень сложные маневры, ударяя во фланги и тылы, а их кавалерия к тому же делает это быстро. Мы впервые столкнулись с такой тактикой – у врага имеются настоящие кавалерийские армии. Они действуют без обозов, совершают переходы почти мгновенно, нанося удар по стягивающимся частям, заставляя их рассыпаться. Мы просто не можем объединиться, несмотря на все усилия. Оставленные на хороших позициях заслоны они попросту обходят, после чего бьют в спину кавалерией или сметают своей пороховой пехотой, а отстающие обозы легко захватывают. У наших арбалетчиков иной раз вообще не остается болтов, и пополнить запасы негде. Я уж не говорю о провианте. Странно, что мы не столь уж много частей потеряли – будь хабрийцы во всем так расторопны, от сил, расположенных в Тарибели, не осталось бы и половины. Они нас выдавливают из провинции, не нанося при этом больших потерь.
– Что с Тионом?
– Ваша светлость, этим утром к стенам города вышли хабрийцы. Боюсь, главный город Тарибели будет взят в осаду.
– Они готовы к осаде?
– По обычным меркам – да, там около десяти тысяч солдат плюс городское ополчение. Укрепления в хорошем состоянии, запасов хватает – для войны туда завезли все необходимое, забив все склады. Но я не уверен, что они продержатся долго – в этой войне все идет не так, как обычно. Много сюрпризов – плохих сюрпризов. Я вот рассчитывал, что у меня к завтрашнему вечеру под рукой окажется пятнадцатитысячная анийская армия. Заранее выделил им отряд усиления – два обозных полка и один пехотный. И что в итоге? Только что получил известие, что на десятитысячный контингент, подходящий морем, напали военные корабли Хабрии. Береговая охрана ничего не смогла сделать, как и суда сопровождения. Потери огромные, а остатки конвоя разбежались.
– Где это случилось? У нашего побережья? – уточнил Монк.
– Да, ваша светлость, вблизи нашего берега. Подробностей я пока не знаю, и также не знаю, когда теперь ждать это подкрепление. И еще – в послании говорилось, что кораблей у хабрийцев было всего лишь два, но на них стояли огромные пороховые трубки. Наш патрульный бриг с магом на борту не смог им противостоять, анийский бриг также был потоплен. Правда, в бою хабрийцы потеряли один фрегат – тот взорвался сам собой.
– Сам собой? – удивился принц.
– Да, так говорилось в сообщении. Не удивлен – противник перевозит порох в огромных количествах, иногда это срабатывает против него. Когда корпус Питто при отходе от границы попал под удар пехотной армии, наши маги, поддерживая контратаку, подобрались к повозкам с порохом и устроили там грандиозный взрыв и пожар. Хабрийцы понесли огромные потери и были вынуждены на некоторое время прекратить активные действия.
– Я про эту победу слышал уже очень много раз, причем с каждым разом потери противника становятся все больше и больше, – пренебрежительно отмахнулся принц. – Маршал, скажите мне откровенно – до какого рубежа вы собирались позволять это бегство?
Таннейро ответил осторожно, взвешивая каждое слово (не забывая про нехороший подвал):
– Ваша светлость, в данный момент наше отступление – это не продуманный маневр, а неизбежность, продиктованная действиями противника. Остановить его марш мы не можем, вот и вынуждены откатываться. Взгляните на карту – южная граница Тарибели очень непростая. На западе два гористых отрога, весьма труднопроходимых, между ними болотистая низина с дурным климатом, вредным для людей и лошадей. По центру отроги сливаются в единый хребет, и преодолеть его большой армии возможно лишь вот по этой долине, называющейся Ревущий проход. К востоку хребет выполаживается, но там имеется лишь одна дорога, да и та очень плоха, а южнее гор проходит изгиб полноводной Урии. Таким образом, на западе хабрийцам делать нечего – перебравшись через горы, они окажутся зажатыми между хребтом и рекой, что будет препятствовать их хитроумным манерам. Их тактика ведь требует открытых пространств. Могут, правда, переправиться через Урию, но за нею лежат болотистые края, перемежающиеся лесами и озерами. Население на севере Панексы невелико, городов нет, нищета поголовная. Они не смогут добывать там себе продовольствие и фураж, так что смысла идти через тамошние земли у них нет. Остается Ревущий проход. А в нем условия для обороны просто отличные. Проход этот представляет собой неширокую долину, прорезающую хребет. Примерно посредине она сильно сужается и повышается, что делает ее похожей на песочные часы. Если удастся собрать армию и хорошенечко там укрепиться, хабрийцы потеряют свободу маневра, и даже не слишком большими силами их можно будет остановить. Наша армия в обороне очень сильна – выбить ее с позиции без обхода невероятно трудно.
Принц, указав на карту, заявил:
– Южное окончание этого прохода идет уже по землям провинции Етрания. Если армия займет этот рубеж, получится, что мы оставили Тарибель.
– Да, ваша светлость, Тарибель в этом случае окажется под полным контролем этих дикарей. Если не считать Тиона – надеюсь, они не сумеют взять город быстро.
– Вы это всерьез?
– Выхода нет. У нас мало того что сил не хватает, так они еще были изначально разделены. Мы ведь подтягивали войска постепенно. У иных бригад половина солдат уже стояла у границы, а вторая половина только начала марш из центральных провинций. Если все наши силы успеют отойти на юг, у прохода мы сможем соединить их в сильную армию и, отбив наступление противника, дождаться подкреплений. После этого ударим в ответ, очистив Тарибель. Простите меня, но другого выхода нам просто не оставили. Мы оказались не готовы к нападению. До этого я даже не задумывался, насколько уязвима может быть армия, изготовившаяся к атаке. Особенно ужасным оказалось то, что практически все обозы мы успели подтянуть к самой границе и спасти их было уже невозможно. Да и склады мы потеряли почти все – они также ставились у границы. А их пороховое оружие оказалось неожиданно удачным. Мы знали про него, но не представляли, что оно настолько великолепно. Не принимали в расчет, в худшем случае надеясь на противодействие магов. Но маги бессильны там, где этих труб столь много. Поражает совершенство конструкций и способов применения. Непонятно, как они вообще такого достигли. Любое сложное вооружение и тактика должны пройти долгий путь эволюции – от простейших к сложнейшим. А здесь мы получили это сразу. Никто пороха всерьез до Фоки не воспринимал – оружие, скорее действующее на нервы, чем причиняющее реальный урон. Мы даже сейчас не понимаем, как эффективно противостоять этому.
– Один раз маги им погром устроили, устроят еще раз. – Монк порохового оружия явно не опасался. – О другом надо сейчас подумать. Необходимо начинать перехватывать инициативу у Фоки – нельзя играть по его правилам. Парадокс – он, действуя малыми силами, заставляет нас обороняться и отступать. Чего, по-вашему, он сейчас от нас ожидает?
– Ваша светлость, он, очевидно, думает, что мы доведем свои силы до Ревущего прохода и займем там оборону. Если не отходить дальше, получится, что часть прохода, лежащая в Тарибели, окажется за нами. Неплохо с политической точки зрения – они не смогут заявить о полном захвате провинции, даже если падет Тион.
– Значит, мы оставим проход и займем оборону не на его севере, а на юге. Это будет уже Етрания.
Маршал удивился:
– Но в чем смысл? Чтобы досадить Фоке? Нарушить его планы? Не думаю, что он огорчится, получив в свое распоряжение Ревущий проход целиком.
– Да, мы ему не досадим, но смутим – ведь он ожидает от нас другого. Начнет задумываться, забивая себе голову ненужными вопросами. Будет осторожничать. Наткнувшись на нашу армию, примется сам строить оборону в Ревущем проходе. Но так как в обороне хабрийцы слабы, мы, подтянув резервы, легко их сметем. И придется им бежать на север через узкую горловину, что не способствует организованному отступлению. Именно в этом месте произойдет настоящее сражение. Здесь мы перешибем хребет северному псу. А пока стягивайте туда всех – абсолютно всех. Надо всерьез укреплять этот рубеж – дальнейшего отступления я не потерплю. И давайте наконец покончим с разбойниками Фоки – они уже чуть ли не у Столицы устраивают свои налеты. Я, добираясь сюда, видел столько сгоревших мостов, что сбился со счета. От этой горстки головорезов проблем больше, чем от целой кавалерийской армии.

* * *

Фока, дождавшись, когда для него принесут бочонок, уселся, закинул ногу за ногу, ни к кому не обращаясь, заметил:
– Жарко сегодня.
Над кетром моментально раскрыли огромный парусиновый зонт, а взмахом руки он отослал лакея, пытавшегося предложить свежий роскус – охлажденную смесь лимонного сока, воды и чистейшей пшеничной водки с добавкой ванили. Пить Фока не хотел – он был полностью поглощен созерцанием стен Тиона. Имперский город. Настоящий город. Большой город. Первый серьезный имперский город, оказавшийся на его пути.
Интересно, долго ли он продержится?
Черный человек, подойдя к владыке Хабрии, не озадачиваясь несложными правилами этикета, произнес:
– Стены каменные лишь снаружи – внутри утрамбованная глина и земля. Если попробовать взрывом проделать брешь, все это осыплется.
– Оставь это нам – мы сами будем решать, как раскалывать этот орех. Ты лучше скажи мне другое: почему мы еще не дошли до главного сражения, а у нас уже ощущается нехватка пороха? Ты же сам говорил, что его должно хватить. Нам ведь негде его брать. Мы вычерпали до дна запасы селитровых пещер и сухих пустошей. Я обязал всех налогоплательщиков содержать голубятни. Весь голубиный и куриный помет идет в дело, туда же свозится большая часть навоза и содержимого городских уборных. Даже тела казненных больше не хоронят – их оставляют гнить в селитряницах. Но нам все равно не хватает селитры. Не покупать же нам дерьмо у соседей? Нас попросту не поймут, да и перевозка обойдется дорого. Моя казна не готова оплачивать подобный товар. Твои люди говорили, что существует способ добывать ее без возни со всеми этими отходами – пора бы познакомить нас с этим полезным способом.
Черный человек покачал головой:
– Нет. Знание этого способа ничего вам не даст. Вы не сможете его использовать. Для этого вам придется освоить слишком многое, что займет долгие годы и потребует огромных трудозатрат. Невозможно.
– Вы, наверное, не понимаете – производство селитры тоже требует огромных затрат труда.
– Они несопоставимо ниже, чем те, о которых я говорю. Вам придется с чистого листа создавать сложный промышленный цикл, обеспечивая его к тому же энергией. И лишь спустя долгие годы вы сможете получать селитру прямо из воздуха. Но даже тогда на ее производстве будет работать очень много людей. Мы не скрываем от вас способ, просто он сейчас бесполезен.
– Мало того что нам не хватает пороха, так еще и проблем с ним немало. Маги имперцев, устроив контратаку, сожгли целый обоз с порохом, при этом пострадало немало солдат. Красавец-фрегат, выпущенный на линию, по которой подвозят подкрепление, взорвался прямо в бою, и мы даже не знаем причины. Ведь все делали по вашим рекомендациям – малейшая искра в пороховых погребах исключена. А постройка такого корабля – дело очень дорогостоящее и долгое.
– Причина взрыва вам хорошо известна – вы сами ее назвали.
– Не понял? – насторожился кетр.
– Вы сказали, что маги уничтожили повозки с порохом. Продолжая эти слова, можно сказать, что и фрегат уничтожили тоже они.
– Это невозможно. Они атаковали анийский конвой – там не было имперцев. Точнее, имперцы были, но с ними разобрались вдали от берега. И корабельные маги ничего не смогли противопоставить нашим пушкам – их разнесли издалека. А у анийцев вообще нет своих боевых магов, и имперцы не станут сажать своих на их грузовые корыта. Точнее, какие-то маги у них есть, но их можно не принимать в расчет: лекари и дальновидцы. Амулеты, защищающие пороховые погреба, разрядить тоже нелегко – они способны выдержать групповой удар от стандартной шестерки боевых магов. Это не магия потрудилась – ваш порох взорвался сам собой. Он нередко загорается без причин или слеживается, намокает, становится непригодным.
– Загореться без причины он не может. Ваши люди нарушают правила обращения с этим веществом. С порохом надо обращаться очень аккуратно и не ошибаться. Или все же постарались боевые маги – возможно, на кораблях они были.
– За ошибки моих людей превращают в сырье для селитряниц – заверяю вас, они трижды подумают, прежде чем чихнуть рядом с бочонком адского зелья. Хотя, признаться честно, этот взрыв тоже меня смущает – я уже потребовал узнать малейшие подробности. Кстати, имперцы стягиваются к Ревущему проходу – думаю, через день-другой там произойдет серьезнейшее сражение. Нам ведь надо выдавить их за горловину, так?
– Да, план именно таков. Местность, из которой армия Империи пойдет затем в наступление, благоприятствует нашему замыслу – наше оружие легко сметет их войско, зажатое в узкой долине.
– Нам придется нелегко – имперцы сражаются превосходно, даже разгромленные части ухитряются отходить организованно. В обороне они вообще несокрушимы: их позиции атаковать в лоб – все равно что на неприступный замок мчаться с дубиной. Выдавить за горловину мы их выдавим, но потери будут велики. Да и пороха уйдет немало, а мне и так его не хватает: эта война им попросту питается.
– Когда наш план осуществится, расходы пороха резко снизятся – ведь враг останется без своих лучших частей. Ваша кавалерия очень эффективна и сумеет тогда решать большинство боевых задач самостоятельно.
– Будем надеяться, что ваш план действительно сработает, хотя мне и трудновато это представить… Не подумайте, что я вам не доверяю, – до сих пор наша… гм… дружба приносила мне лишь выгоду и все ваши обещания выполнялись в срок и полностью. Но в этот раз слишком уж все масштабно, да и методы… Я не говорю о жертвах – с ними как раз проблем нет, но вот ваш фейерверк в Ревущем проходе… У меня в голове он не укладывается.
– Все будет так, как вам рассказали. Вам не о чем беспокоиться – если с вашей стороны не будет серьезных ошибок, все получится. Ваши враги, спешащие в эти горы со всего мира, спешат к своей смерти. Они ее там найдут. Это будет красивая и великая жертва. Вам понравится.
– Надеюсь, что так и произойдет. В противном случае мы останемся там против огромной армии имперцев и их союзников – боюсь, нам придется очень нелегко… Ладно, давайте сменим тему. Взгляните на эти каменные стены. Как по-вашему, сколько продержится город? Я думаю, трех дней будет достаточно.

* * *

Горы в Тарибели невысокие, но очень живописны и поражают контрастами. При всей их несерьезности, здесь можно встретить отвесные пропасти в сотни шагов по вертикали, грандиозные обрывы, нависающие над головой, скальные пики, подпирающие небо. Между ними, бывает, до середины лета белеет чистейший снег. Речушки с ледяной водой низвергаются многокаскадными водопадами, зимой лавины накрывают целые долины, а камнепады и грязевые потоки, бывает, сносят селения горцев.
Но все же гораздо чаще горы Тарибели ведут себя помягче. Вершины уплощенные, поросшие кустарником и деревьями. На больших высотах камни живописно прикрыты мхом и лишайниками, между ними пробивается яркая трава, а таких необыкновенных цветов, как здесь, не встретить больше нигде. Сглаженные склоны спускаются к долинам серией уступов, на которых растет величественный лес, пасутся стада овец или стайки пугливых диких баранов. Внизу струятся речки, богатые форелью и гольяном, на всю провинцию славится красота глубоких озер со столь прозрачной водой, что с окрестных вершин можно легко разглядеть дно даже у середины.
Змеиное ущелье относилось к первой группе ландшафтов – мягкостью здесь и не пахло. Возможно, через миллионы лет, подработав скальные стены, время превратит это мрачное место в чудесную долину, радующую взгляд, но это будет не так скоро. Больше всего ущелье походило на след от топора великана, пытавшегося прорубить в хребте проход. Оставив работу на половине пути, он плюнул на все, бросив свое незавершенное творение на произвол судьбы. Судьба небрежно обтесала бока проруба, навалив понизу огромную осыпь из валунов самого разного размера, и пустила по дну чахлый ручей, местами теряющийся в каменных развалах. Скот здесь пасти было негде, леса тоже не наблюдалось, а животный мир, учитывая название, поневоле заставлял подозревать нехорошие вещи.
Неудивительно, что люди в это место не заглядывали. Горцев сюда могли заманить лишь богатые жилы для закладки подпольных рудников, но, видимо, их здесь не было. Странно, почему бандиты решили обосноваться именно здесь? Неужто не нашлось более подходящего уголка? Тихих местечек в горах Тарибели много, нет смысла укрываться в сыром ущелье, если неподалеку можно найти логово покомфортнее и столь же укромное.
Егеря Тиамата свое дело знали. Если Сеул, впервые выбравшись к провалу, не заметил никаких признаков пребывания здесь человека, то они почти мгновенно обнаружили массу подозрительных вещей. На противоположном склоне ущелья засекли хорошо замаскированную тропку. Усилия, приложенные для того, чтобы скрыть ее от посторонних взглядов, внушали уважение. Начиналась она у основания каменной осыпи, что протягивалась понизу, а заканчивалась на середине подъема. Это было странно – какой смысл проводить дорогу в никуда?.. Значит, в конце тропы имеется нечто, скрытое столь надежно, что даже остроглазые егеря пасуют (поневоле вспомнился разговор с тем странным «горцем» и его слова о том, что здесь нельзя доверять глазам).
Тиамат предложил послать туда разведку, но Сеул был против. Он слишком долго искал это место и боялся напортачить. Егеря сутки вели наблюдение за странной тропой, но никого не заметили. Правда, в самом начале они вроде бы иногда чуяли запах дыма, когда ветер дул с противоположного края ущелья. Но это была недостоверная информация. Зато под вечер, заметив, что активизировавшиеся вороны со всей округи слетаются к осыпи, полусотник рискнул послать вниз пару самых ловких ребят. Те, в потемках обыскав в подозрительном месте каждый камень, обнаружили труп. Мужчина погиб недавно – судя по всему, разбил голову при падении вниз. По одежде легко определили, что вряд ли это горец – те не носили столь высоких сапог и штанов из крашеной кожи.
Находка тела сильно Сеула озадачила. Если это один из преступников, то почему его оставили? И вообще что делать? Подобраться к тупику по этой козьей тропе незаметно невозможно, а без тропы и вовсе не подберешься. Нужно было на что-то решаться.
Дознаватель решился – перед рассветом на тропу ушла четверка разведчиков. Солнце еще не успело осветить вершины гор, как они подали сигнал, трижды мигнув фонарем.
В лагере за гребнем хребта оставили лишь двух часовых – к замаскированной тропе спустился весь отряд. Лошадей не брали: переводить животных через осыпь слишком опасно. Людям и то пришлось несладко – Дербитто едва не сломал ногу, а один из егерей умудрился упасть в ручей.
Тропа не выглядела заброшенной – как раз наоборот. Судя по всему, ею пользовались весьма активно. Такое впечатление, что с утра до вечера толпы народу туда-сюда бегали. Почему тогда за весь день не заметили ни одного человека? Непонятно.
Кое-что Сеул начал подозревать в конце подъема, почуяв слабый сладковатый запах, хорошо знакомый всем, кто сталкивался с мертвецами. В летнюю пору, если труп сразу не забальзамировать, в комнате с ним приходится разбрызгивать благовония, иначе никак. А если тлением несет на все ущелье, значит, покойник явно не одинок.
Наверху дознаватель понял, почему тропа завершается столь загадочно, на середине склона. Здесь попросту конец пути – вход в пещеру. Причем пока не подойдешь вплотную, не заподозришь ее существования. Маскировка впечатляла – здесь мастерски выстроили фальшивую скальную стену, прикрывающую вход со всех сторон. Лишь к площадке, на которой заканчивалась тропа, оставили ворота, гармонично вписывающиеся в стену. Сейчас они были немного приоткрыты, но даже зоркие глаза егерей, наблюдая за местом целый день, не сумели этого заметить.
Четверка разведчиков поджидала отряд у ворот. Старший, поднявшись при виде Тиамата с Сеулом, доложил сжато:
– Пещера, похоже, большая, мы далеко не заходили. Внутри одни трупы и много странного. Ничего подозрительного не слышали. Думаю, живых нет. Воняет там уже серьезно – по такой жаре покойнику иной раз пары дней вполне хватает, чтобы начать благоухать.
Сеул коротко приказал:
– Пулио и Дербитто, за мной. Разведчики тоже. Остальным ждать снаружи.
Первым направившись к пещере, предупредил четверку егерей:
– Идите за нами аккуратно, ничего не трогайте и сильно не топчитесь.
Привычки дознавателя неистребимы – в первую очередь всегда заботятся о сохранении следов.
Дербитто, вторым шагнувший в сумрак, не сдержавшись, присвистнул от удивления. И Сеул его понимал – он и сам бы засвистел, если бы челюсти от потрясения не свело.
За воротами начиналось что-то вроде предбанника, обшитого отличными тесаными досками, а за ним простирался огромный зал – здесь, наверное, запросто можно пару приличных храмов разместить, еще и место для лужайки останется. Высота потолка была такова, что приходилось головы задирать, а ровные поверхности стен наводили на мысль об искусственных работах по облагораживанию природной пещеры. На разных высотах протягивались многочисленные уступы, заставленные какими-то ящиками и бочками. Там же темнели входы в маленькие клетушки, иногда примыкающие друг к другу столь тесно, что издали казались сотами исполинских пчел. Подвесные мостики, устроенные на разных уровнях, связывали между собой уступы по разные стороны зала. Их было настолько много, что, наверное, можно целую милю прошагать, ни разу не ступив на пол и не повторив маршрута.
На полу, кстати, интересного тоже хватало. У входа слева располагалась длинная конюшня, а по другую сторону протягивался открытый хлев, заставленный клетками с птицей и кроликами. Дальше к стенам зала прижимались аккуратные вытянутые сараи, похожие на портовые склады. Один из этих сараев недавно превратился в груду обугленных бревен – оттуда до сих пор потихоньку струился дымок, щекоча ноздри и портя и без того испорченную атмосферу пещеры. За стеной конюшни поднималась тропка, вырубленная в скале. Она заканчивалась узкой площадкой, протягивающейся перед рядом узких бойниц, проделанных в маскировке входа. Сейчас они были прикрыты, но стоит их открыть – и вся тропа окажется под прицелом стрелков.
Вот только стрелять сейчас некому – все обитатели пещеры были мертвы. Люди лежали везде – на полу, на уступах, на мостиках и на площадке для защитников. Лошади в стойлах были также мертвы. Смерть не пощадила даже птиц и кроликов – те неподвижными комками застыли в своих клетках. Дознавателю хватило одного беглого взгляда, чтобы выяснить причину гибели людей и животных. Первых убило оружие: мечи, копья, кинжалы и палицы. Неразумные твари пали от дымного удушья – пожар в почти замкнутом помещении быстро сожрал весь воздух. Тотальное уничтожение – наверное, здесь даже мышей не осталось.
Все эти подробности Сеул разглядел без труда – света в пещере было лишь немногим меньше, чем на улице. Его источник был, мягко говоря, необычен – под сводом висело с дюжину белых шаров, вот они-то и светились. Дознаватель такого чуда никогда не видел – даже лампы, работавшие на очищенном земляном масле, по яркости не могли идти ни в какое сравнение. Да и кто менял горючее в этих странных светильниках, если здесь уже больше суток не было живых людей? Не верится, что кто-то, спрятавшись среди трупов, занимался этим все это время. И вообще там огонь должен был погаснуть при пожаре – без воздуха любое пламя быстро затухает.
Пулио, тоже удивленный странной обстановкой пещеры, неприлично выругался и тихо заметил:
– Или тут остались живые люди, или в этих светильниках масло само собой меняется, да и фитиль кто-то должен подтягивать.
– Если в них горит масло, то я – прадедушка Фоки, – буркнул Дербитто.
– Демоны меняют там масло, – высказал свою гипотезу один из разведчиков.
Сеулу сказать было нечего – он понятия не имел, что это за светильники такие. У него и без них забот хватало, странно даже, что народ дружно таращится на это зрелище, будто позабыв про все остальное. Пусть там даже трупы ходячие за осветителей работают – не до них сейчас.
Ворота скрипнули, в пещеру ворвался Одон.
– Что случилось? – насторожился Сеул.
– Ничего не случилось – я просто должен все видеть! – чуть не выкрикнул нуриец.
– Ты увидишь все, обещаю, но дай нам вначале самим все разглядеть. Я же попросил никому не заходить.
– Я вам не помешаю – делайте свое дело. Просто буду смотреть. Я должен смотреть.
Продолжать спор с неуравновешенным мужчиной Сеул не стал – проще его игнорировать, чем переубедить.
– Дербитто, осматривай тела внизу. Мы – наверх.
Осмотр трупов, встречающихся на лестнице, лишь подтвердил вывод дознавателя о том, что все они убиты в результате нападения. Причем нападение, несмотря на сложности подхода к пещере, оказалось неожиданным. Большинство обитателей бандитского логова к нему оказались не готовы – из оружия лишь ножи или кинжалы, доспехов не было. Хотя в одной из клетушек, заставленной низкими топчанами, обнаружилась пара кирас, щит, боевой топор, длинный меч и лук с колчаном стрел. Никто не успел этим воспользоваться – отбивались тем, что оказалось под рукой.
На верхнем уступе защитники успели организоваться. Здесь Сеул насчитал четырнадцать тел. Мужчины встретили нападающих достойно – шестеро были с кирасами и кольчугами, у четверых щиты, у пятерых луки и арбалеты. Также дознаватель сбился со счета, разглядывая копья, топоры и мечи. Большинство здесь погибло от стрел – некоторые походили на решето. Лестница была до середины залита запекшейся кровью – видимо, кровью нападавших. Очевидно, не сумев ворваться на последний уступ с ходу, они послали лучников на противоположную сторону зала, и те били до тех пор, пока не подавили сопротивление.
В ранах Сеул не нашел ни единой целой стрелы – лишь несколько обломанных. Также он не нашел ни одного тела нападавших, хотя по кровавым следам можно было сделать вывод, что их должно быть немало. Зато следов волочения этих самых тел было предостаточно – всех своих убитых нападавшие оттащили к выходу.
Взглянув вниз, туда, где Дербитто изучал что-то за руинами сгоревшего сарая, Сеул заорал:
– Я могу о нападавших сказать одно: они абсолютно бескорыстные люди. Не взяли ни доспехов, ни оружия, даже кошельков не тронули. А ведь здесь целое состояние можно насобирать. И к этим странным светильникам не подобраться – к ним нет ни лестниц, ни мостков.
– Господин старший дознаватель, а что там в ящиках и бочках?
– Продовольствие, пиво и вино, стрелы и болты, в одном вроде бы пороховое зелье, но больше всего здесь какого-то белого порошка. Не знаю, что это.
– Я внизу тоже нашел целую бочку с ним. Похоже на селитру.
– Селитра? Если это так, то тут ее хватит на десяток телег с порохом.
Старший егерь, оживившись, доложил:
– Контрабандисты в последнее время ею охотно занимаются. Гонят ее на север – похоже, в Хабрии ее покупают охотно. Видимо, эти ребята зарабатывали на селитре. Говорят, есть целые деревни, живущие за счет этого горького порошка. Делают его из разной гнили – гораздо выгоднее, чем честно выращивать пшеницу.
– Странно. Или хабрийцы всерьез решили вооружить армию пороховыми трубками, или у них мода на фейерверки, – предположил Сеул и задумчиво добавил: – Склоняюсь к первому – никак не могу забыть того великолепного оружия, что мы изъяли в приюте. Скорее всего, как раз хабрийское.
– Продажа селитры иностранцам запрещена, – заявил егерь. – Достаточно жмени этой дряни, чтобы тебя осудили за попытку контрабанды, если заметят у границы. Вроде бы личный приказ принца Монка – с год назад это началось.
– Принц дело знает – не хочет Хабрию вооружать, – одобрительно произнес Дербитто, продолжая копаться за сараем. – Я здесь нашел что-то непонятное – думаю, вам стоит взглянуть.

* * *

Дербитто нашел дверь. И он был прав – на нее стоило взглянуть всем.
Во-первых, она была стальной – не обитой железом, а именно стальной. Полностью. Во-вторых, устроена прямиком в скальной стене пещеры. В-третьих, нападавшие, возможно, ее не заметили. Так как она располагалась позади сгоревшего сарая, при пожаре металл и камень закоптились одинаково, и если не сильно присматриваться, заметить нелегко. В-четвертых, она была заперта, что, с учетом ее материала, несколько напрягало желающих ее открыть.
Сеул, проведя по стали кончиком шпаги, задумчиво произнес:
– Я слышал, что медянщики в свое время в хранилище для золота такую дверь сделали. Кузнецам тогда пришлось здорово повозиться…
Выслушав эту информацию и сопоставив в уме размеры двери с предполагаемыми запасами скрытого за нею золота, егеря сильно оживились, а Одон прошипел:
– Может, за ней они прячут похищенных дев? Может, там мое сокровище – Ригидис! Давайте сломаем эту дверь! Не будем медлить – раз один кузнец ее выковал, то другой кузнец откроет! Надо послать людей в селение, за местным кузнецом!
– Одон, не суетись, – тихо попросил Сеул, присев перед преградой.
Народ, обступив дознавателя, с интересом следил за его действиями. Видимо, ожидал какого-то чуда от этого умного и хитрого мужчины. Народ не ошибся.
– Гм… хитрая дверь. И замочной скважины не видно. Только вот эта ручка. Странная ручка – как бы с зазором в сталь входит. А что, если…
Сеул потянул ручку вниз. Она послушно подчинилась его руке. Легкое нажатие на себя – и дверь приоткрылась.
Из проема вырвался свет, несравнимо более яркий, чем тот, что давали эти странные светильники на потолке пещеры. Все дружно выдохнули, схватились за оружие. Но ничего не произошло – из-за двери никто не вырывался.
Дербитто еле слышно произнес:
– Возможно, туда не проник дым и там кто-то сумел выжить. Надо бы поосторожнее…
Сеул, распахивая дверь пошире, отступал следом, прикрываясь стальным листом от неприятностей, грозящих изнутри. Понятливые егеря припали на колени, наставив в проем свои взведенные арбалеты. Но все было спокойно – изнутри не летели ни стрелы, ни пули, лишь раздавались странные звуки, будто насекомые шумят в летней луговой траве.
Подозрительно это…
Дознаватель собрался было отдать егерям команду, не желая рисковать своей дорогостоящей шкурой, но его опередил Одон – бешеный нуриец, сжимая в руках ножи, молнией влетел внутрь. Эта выходка сошла ему с рук – изнутри шума борьбы не послышалось. Сеул, не торопясь забираться в странное место, громко поинтересовался:
– Одон, ну что там?
– Здесь нет моей Ригидис, – печально ответил нуриец. – Но тут много такого, на что вам стоит взглянуть.
Ригидис здесь действительно не оказалось. Здесь вообще не было девушек, как и мужчин. Узкая комната шириной не более пяти шагов и длиной десятка два. Стены и потолок побелены, по углам висят те же жутковатые светильники, под ногами простой каменный пол пещеры, но чистый и гладкий. Вдоль одной стены протягивается сплошная полка или, может, правильнее сказать – стол. А на нем…
Что это такое, Сеул не понимал. Даже несмотря на шок, задумался – как называть все увиденное в докладе? Куча каких-то ящиков, расставленных хаотично, но в этом хаосе чувствовался какой-то скрытый порядок. На их стенках демонически перемигиваются зеленые и красные глазки, светятся какие-то окошки, все это гудит, потрескивает и зловеще пиликает. Особенно пугает здоровенное, почти квадратное зеркало, на котором сменяются надписи на неизвестном языке. Выглядят эти надписи столь же зловеще, как и письмена Древних. Только вот их письмена уже давно мертвы, а это демоническое письмо явно живехонько.
Впечатлился не только Сеул – даже далеко не суеверный Дербитто начал нашептывать молитву Светлым и при этом озабоченно добавил:
– Похоже на какие-то проклятия – может, зря мы сюда заглянули?
– И змеи тут повсюду, – могильным голосом произнес один из егерей.
– Это не змеи, а веревки, – поправил Сеул.
– Ох, господин, для чего же их столько – вешаться разве что в таком месте на них, – не унимался перепуганный егерь. – Хоть арканом тяните, но я сюда и шагу не сделаю!
Другой егерь его тут же поддержал:
– Мне доводилось бывать в местах, где даже некромант мог поседеть от ужаса, но такого страха, как здесь, я еще никогда не испытывал.
Дознавателю здесь тоже очень не нравилось, но он, будучи человеком прагматичным, в демонов, спрятанных в ящики, не верил и грубо одернул перепуганных бойцов:
– Когда полусотник Тиамат узнает, что вы штаны доверху заполнили при виде пары огоньков, он с вами такое сотворит, что ни один некр до подобного ужаса даже не додумается! Идите за мной и не прикасайтесь ни к чему, – приказал Сеул, осторожно продвигаясь к дальней стене комнаты, где виднелась вторая дверь – уже не стальная, а из обычного дерева.
– Да я скорее горло себе перегрызу, чем чего-то здесь коснусь, – пообещал Одон. – Надо всем дружно молиться своим богам, чтобы эти демоны не вылезли из своих ящиков. Такое могли сотворить только Древние, а их демоны умеют пожирать души тех, кто усомнился в своей вере. Так говорил мой прадед. Так что молимся!
– Заткнитесь все! – потребовал Сеул, открывая дверь.
За дверью оказалась еще одна комната, гораздо более скромных размеров. Здесь не было зловещих ящиков со светящимися глазами. У стены – узкий топчан, аккуратно накрытый сложенным вдвое шерстяным одеялом, в одном углу на стене закреплен умывальник с высоким медным тазиком, в другом стояла здоровенная ночная ваза с подставленным стульчаком, на потолке, свисая на тонком шнурке, ярко горел все тот же светильник. Вот и вся обстановка – образец скромности.
Ну и еще одна мелочь – в комнате был человек.
Человек был большой – с таким телосложением его охотно взяли бы в императорскую гвардию. Даже сейчас, лежа на полу пещеры возле топчана, он подавлял своими размерами. А ведь редкий богатырь способен впечатлить габаритами, пребывая в лежачем положении. Сверху вниз все выглядят мелкими.
На человеке было черное пальто с высоким воротником, черные штаны и черные высокие сапоги с серьезно подкованными каблуками. Возле него лежала широкополая шляпа. Тоже черная.
Одону хватило одного взгляда, чтобы вынести вердикт:
– Вот он-то и ведает здешними демонами. Некр тухлый! Давайте вытащим его на солнечный свет – некромант, даже мертвый, может встать и высосать из нас всю кровь. Да и мясом не побрезгует. Его не убить простым оружием, но дневным светом – запросто.
– Да он не мертвый – дышит, – заметил Дербитто.
– Видать, как раз собрался вставать, – суеверно предположил Одон.
Егеря попятились назад, а Сеул, присев возле гиганта, прикоснулся к его шее:
– Сердце бьется. Он жив, но без сознания. Смотрите – ему, похоже, по голове досталось крепко. Я еще от входа разглядел, что на полу местами остались капли запекшейся крови. Вот за ним они и тянулись. Видимо, в суматохе боя никто не заметил, куда он скрылся, а последовавший пожар замаскировал дверь. Ему повезло, что не задохнулся.
– Откуда нам знать – может, и задохнулся. – Одон не собирался сдаваться. – Сердце его сейчас мертвую кровь по жилам гонит. На свет его надо крюками вытащить. Я сбегаю за алебардами?
– Крюками не надо. Если до сих пор не умер, шансы на выздоровление неплохие. Нам надо осторожно донести его до лагеря. Если удастся его допросить, он может много чего интересного рассказать, в том числе и про твою драгоценную Ригидис. Так что спрячь свой язык подальше и помоги егерям – этот парень не похож на пушинку.

* * *

– Целое стало меньше.
– Мы ощутили потерю.
– Часть выпала. Но, возможно, еще функциональна. Целое может попробовать подключить часть.
– Целое не будет подключать выпавшую часть. Часть выпала при повреждении мозга, Целому не нужны части с дефектами мозга. Если часть выпала один раз, это будет повторяться вновь и вновь. Целое будет меньше.
– У Целого больше нет ретранслятора в Нурии. Целому трудно будет подать сигнал для активации заряда. Нам придется оставить возле заряда смертника. Простой смертник не подойдет – придется рисковать частью Целого.
– Целое это знает. Целое считает, что это не слишком повредит нашим планам. Целое уже приняло меры – ретранслировать будет аппаратура Ока. Целое перевело Око на низкую орбиту, и мощности будет достаточно. Целое не желает использовать смертника. Постороннего исполнителя привлекать нельзя, а жертвовать своей частью надо лишь в крайнем случае.
– Небесное Око совершает оборот вокруг мира слишком быстро. Оно не может постоянно висеть над Нурией. Целое будет оставаться без ретранслятора на несколько часов.
– Целое с этим смирится. У нас нет запасного ретранслятора, и мы не сможем быстро создать новый. На случай неудачи Целое готово применить смертника.
– Ретранслятор уничтожили горцы. Возможно, они уничтожили не все. Есть смысл попытаться его отбить.
– Целое считает, что смысла нет. Горцы хитры, им нельзя верить, их надо опасаться. Пока мы не очистим от них горы, мы не сможем чувствовать себя там в безопасности. И Целое обеспокоено. Нападение на ретранслятор было необычным. Там было странное. Целое опасается заговора. Простые горцы не смогли бы повредить нам. Там был наш враг. Нам надо не терять бдительности в том районе.
– Мы не будем терять бдительность. Если врага заметят, он будет схвачен или уничтожен.
– Целое ждет окончания церемонии. Все ли готово?
– Жертвы еще не собрались. Но все идет по плану – они собираются. Жертвы не знают о нашем замысле и послушно собираются в Ревущем проходе. Скоро можно будет начинать церемонию. Мы уже приступили к подготовке в Ревущем проходе, и мы ведем предварительных жертв из Северной Нурии. Если добавить местных пленных, наберется достаточно жертв для начала церемонии.
– Целое довольно. Целое надеется, что церемония пройдет успешно. У Целого всего лишь один заряд – он не должен пропасть зря. Сделать другой не получится – у Целого больше нет необходимых материалов. Ресурсы, полученные с пришельцами, истощены. И новых жертв для подготовки к церемонии найти будет нелегко.

Глава 15

Второй Артольский, высадившись на имперском берегу, в первые часы напоминал привал шайки бродяг, собравшихся в это место со всей провинции с целью предаться групповому безделью. Солдаты лишились большей части оружия, да и одежды не у всех хватало, знамя было потеряно, барабаны и кларнет тоже остались на корабле. По берегу носились перепуганные лошади, до которых никому, кроме Тима, не было никакого дела, а люди, развалившись на песке, все, как один, апатично таращились на море, лениво созерцая, как прибой гоняет по мелководью трупы захлебнувшихся товарищей и разный мусор.
Тим, найдя на скудном берегу пятачок с более-менее приличной травой, в итоге оставил животных там, вернувшись к товарищам. Присев между Апом и Эль, он так же равнодушно уставился на море. Раз все сидят, то и ему не стоит отрываться от коллектива. Спустя час ему это занятие даже стало нравиться – одежда подсохла, нервы, потрепанные морским боем, успокоились, веки сами собой начали смыкаться, увлекаемые накатывающейся дремотой. Не хотелось ничего – сидел бы и сидел. И похоже, у всех аналогичное настроение – никто даже не разговаривал.
Увы, вечно сидеть не получится, да и вечер скоро. Офицеры начали шевеление, посыпались приказы. Сонные, недовольные солдаты принялись их выполнять. Вскоре и Тиму пришлось подниматься – он попал в команду, занимавшуюся сбором обломков по берегу. Куски дерева, оставшегося от погибшего зерновоза, складывали в кучи для костров. Другого топлива на берегу не было. Нищий край – даже травы порядочной нет, не говоря уже о деревьях. Видимо, местные жители вырубили все подчистую, а то, что пощадил топор, уничтожили овцы и козы.
Тащась с очередной порцией обломков досок, Тим наткнулся на Фола.
– Тимур, бросай этот мусор и иди за мной. Ценатер приказал нам сходить в деревню добыть еды. Я думаю, вдвоем спокойно справимся – сомневаюсь, что мешки получатся неподъемными. Но на всякий случай возьми лошадь ценатера – он разрешил. Ты с этими тварями умеешь общаться – вот и бери ее под уздцы.
Новое поручение Тима обрадовало – гораздо интереснее, чем таскаться по мокрому песку в поисках дефицитного топлива. Ему это занятие еще по Атайскому Рогу очень надоело.
На ходу уточнил:
– Я не уверен, но мне кажется, что жители деревни не станут кормить нас бесплатно.
– Тебе кажется? Ну ты наивный – я вот в этом полностью уверен! Конечно, не станут – им и самим жрать нечего. Ценатеру полковник выделил кошель меди – вот за эту медь и купим. – Интендант помахал в воздухе скромным холщовым мешочком.
– Ценатер вам доверяет настолько, что позволяет самостоятельно делать закупки?
– На этой меди много не прикарманишь, да и разве пойдет он сам в нищую деревню торговаться с местными голодранцами?! Ценатер Хфорц тот еще сноб… Сам столь же родовит, как дворовая шавка, но строит из себя наследника престола… Не думаю я, что нам что-то обломится в этой деревне, – с нашим ценатером ноги недолго протянуть.
– Почему?
– Да потому! Наш ценатер, как всегда, первым поспевает только на раздачу тумаков. Полковник кошель ему выделил давно, но он не спешил мне ничего приказывать, так и крутился возле начальства, неизвестно чего ожидая. А когда до меня добрался, то уже поздно было – все порядочные офицеры давно своих солдат в деревню послали. Учитывая, что в деревне из еды пара рыбьих хвостов и просяное зернышко, вряд ли нам там что-нибудь достанется после этих обжор.
– Фол, этого не может быть. Я недавно после кораблекрушения оказался на берегу холодного моря и, не имея хороших снастей, легко себя пищей обеспечивал. А здесь, в этом теплом краю, и вовсе всего хватать должно. Вряд ли, конечно, они смогут накормить целый полк – нас ведь около полутысячи человек осталось. Но хоть что-то для нас обязательно найдут.
– Тимур, хороший ты парень, только вот не понимаешь ничего. Весь этот берег отдан на откуп, здесь даже вшу толстую не поймаешь, а про людей и вовсе молчу.
– Откуп?
– Ну да. Не слыхали в своей Эгоне про такое? Да откуда вам знать, дикарям… В Империи два вида провинций – коренные и новые. Есть еще территории полных протекторатов, но не про них речь. Так вот, в коренных провинциях земля принадлежит или аристократам, или императору, или общине. С аристократами все понятно – деревни на их земле населены их работниками, и покидать своего барона они не могут. Императорские земли вроде аристократских, только правят там управляющие, назначаемые наместниками. Общинными владеют сельские и городские общины. Есть еще угодья жрецов, там они как аристократы хозяйство ведут, так что разницы особой нет. Простому люду везде живется одинаково. От голода не загнешься, но и брюхо нажить нелегко. Общинникам чуток легче, но налоги сильно давят. А вот в новых провинциях…
Земля тут или под местными старыми аристократами, присягнувшими императору, или под новыми, имперскими, или под городскими общинами, или на откупе. Откуп – это когда купец или целая гильдия берет надел на несколько лет в аренду у наместника. Не бесплатно, конечно. Те люди, что остались под местным аристократом, обычно живут не хуже, чем имперцы коренных провинций. Новые аристократы тоже своих людишек не сильно гнобят – им ведь с ними жизнь доживать. А вот откупщики готовы последние портки вместе с задом сорвать: им ведь главное – успеть как можно больше денег из арендованной земли вытянуть. Наместник в их дела не лезет – лишь бы серебро шло без задержек. Откупщики полностью подбирают под себя самое прибыльное – рудники, мельницы, солеварни. Кузни, гончарни, мастерские – все это разоряется дикими налогами, а взамен гонят товары гильдейских мануфактур по низким ценам: ведь местные мастера не могут по таким торговать из-за высоких поборов. Народ на лучшей пахотной земле и пастбищах тоже облагают высокими налогами, и тем волей-неволей уходить приходится, а после этого их землю обрабатывают за жалкую медь батраки. Сеют неистово, истощая все соки – лишь бы успеть выдрать побольше. Пасут скот, покуда траву вместе с почвой не выбьют. На нищих участках, наоборот, стараются и соки выжать, и не дать народу разбежаться: ведь с наемными батраками возиться там будет невыгодно. Кого из беглых поймают – руки-ноги перешибают. Вот этот берег весь на откупе.
Тим, переваривая информацию, кое-чего не понял:
– Но ведь после откупщиков останется разоренный край. Земли истощены, ремесло зачахло, народ обнищал, многие ушли, кто сумел. Смысл Империи таким заниматься?
– Не знаю я, в чем смысл. Думаю, императору про это просто неведомо, иначе бы он откупщиков давно прижал к ногтю, словно зажравшуюся вошь. А вон и деревня. Ну готовься, может, что-нибудь нам и обломится. Хотя сомневаюсь, что эти оглоеды нам хоть что-то оставили.

* * *

Деревня Тиму не понравилась – она наглядно демонстрировала правдивость слов Фола. Конечно, глупо ожидать здесь мраморных дворцов, но даже нищета во всей своей простоте бывает разной. Местная нищета была крайне неприглядной. На всем будто печать запущенности и безнадежности стояла – от перекошенных хижин до лиц жителей. На берегу сохнут латаные-перелатаные сети, тощие собаки лают скорее не угрожающе, а просительно, умоляя дать им хоть что-нибудь, в грязном песке пляжа у корявых лодок копошатся худющие дети со старческими глазами.
Это до чего надо довести ребенка, чтобы он так смотрел?
Старик, встретивший солдат у околицы, был столь же худ, как местные дети, а за его одежду никто не дал бы и медяка. В Эгоне из такой ткани мешки делают – ни один нищий не станет использовать столь суровый холст. Если в глазах детворы читалась мудрость веков, то в его глазах не читалось уже ничего: они давно потухли, окаменев в странном выражении – одновременно жалостливом, просительном и чуть сердитом.
– Еды нет – вы унесли уже все, – непреклонно заявил старик, не тратя времени на церемонии.
– Да мы здесь впервые, ничего мы отсюда не уносили, – возразил Фол.
– Вы для нас на одно лицо. Солдаты уже пришли и забрали все. Мы теперь будем голодать несколько дней – в округе за эту медь не купить ничего, а до города путь неблизкий.
– Вон у вас сколько сетей – наловите рыбы и будете сыты. Мне надо накормить своих людей сегодня, а завтра нас здесь уже не будет, и никто вас больше не потревожит.
– Управляющий запретил нам есть рыбу до конца месяца – если мы нарушим его приказ, нас накажут. Весь улов мы сейчас свозим к коптильне. Она дальше по берегу, до нее несколько миль. Попробуйте купить еду там. Мы не можем продать ничего больше – все старые запасы уже забрали ваши солдаты. У нас маленькая деревня, мы не можем накормить такую толпу. Идите дальше, ищите еду в другом месте.
Тим вообще-то мог бы денек и поголодать, но после всех этих слов почему-то почувствовал себя крайне голодным – готов был сырую камбалу слопать. Вопросительно покосившись на Фола, он ожидал, что тот велит разворачиваться восвояси, но интендант не сдавался.
– Значит, вы отказываетесь кормить солдат, которые идут в бой сражаться за вашу Империю? Мы ожидали более теплой встречи… непохожи вы на честных граждан… Пойдем-ка, Тимур, назад, в лагерь и приведем сюда третью роту. Наши головорезы камня на камне не оставят от этого змеиного гнезда. И пусть откупщики жалуются хоть самому императору – мы в своем праве. Нас позвали сюда, обещая, что в каждом доме будет кров и стол, но здесь я этого не заметил. Прощай, старик, – надеюсь, таких, как ты, здесь немного и больше мы их не встретим.
Озадаченный Тимур направился за интендантом. Фол решительно удалялся в сторону лагеря, четко чеканя при этом шаг и держа руку на рукояти меча. Столь бравого вида за ним до сих пор не замечалось – солдат явно работал на публику.
– Стойте! – донеслось за спиной. – Чтоб вас… Мы дадим вам немного вяленой рыбы и квашеных водорослей, но больше сюда не возвращайтесь. И не присылайте никого. Наша деревня и без того разорена, не надо пугать нас новыми бедствиями.
Тяжелый мешок Тим забирал, стараясь не смотреть в глаза жителей. Это до какого состояния надо довести людей, чтобы простые водоросли, квашенные без приправ, они считали за лакомство, которое стоит прятать в тайнике под крыльцом?
Империя сегодня показала себя с неожиданной стороны. Империя показала слабость.
Если у тебя голодает народ, какой смысл в несокрушимых легионах, каждый солдат которых одет на деньги, достаточные для того, чтобы сделать эту деревню процветающей? И зачем держать стада боевых драконов, которых надо кормить отборным мясом, причем половины рациона такого монстра хватит для того, чтобы сделать местных жителей счастливыми?

* * *

Ужин выдался более чем скудным – Тиму, несмотря на принадлежность к элите нерегулярщиков, досталась жменя водорослей и корявая рыбешка, ссохшаяся так, что ею впору гвозди забивать. Причем выяснилось, что перед вялением ее не просаливали, так что на зубах остался устойчивый привкус гнили, что не радовало. Ап и Эль куда-то пропали, и это тоже напрягало.
Тим уже доедал последние крохи жалкого ужина, когда гигант появился и, заговорщицки подмигнув, потащил его за собой, на ходу поясняя свое поведение:
– Я тут подумал – нечего нам ночь проводить посреди толпы пукающих солдафонов. Вызвался дальше по берегу до утра дозор держать и попросил тебя взять. Фол не против был, только для начала сказал, что тебя с собой в деревню возьмет, вот я и не успел предупредить. Пока ты там лазил, я без дела не сидел – понырял по берегу, немного ракушек набрал, а на твою снасть наловил рыбы. Рыба тут очень серьезная – жир льется ручьем. А еще тут креветок видел, но поймать их не получилось. С тобой можно было бы рубашкой вместо бредня пройтись, но сам никак не поспевал.
Товарищи перебрались через высокую дюну, в ложбине за ней Тим увидел костерок, а возле него Эль, явно занимающуюся приготовлением ужина. Подойдя поближе и оценив ароматы рыбы, поджариваемой на прутиках, он вздохнул:
– Знал бы – не ел эту гадость, что на ужин дал Фол. До сих пор во рту такой привкус, будто старым мертвецом из гроба полакомился.
– У меня такое бывает с перепою, – проинформировал Ап и, присев возле Эль, нетерпеливо уточнил: – Долго там еще?
– Потерпи – хребет еще сыроват. Ракушки уже испеклись давно и остыть успели. Может, подогреть?
– И так слопается, – отмахнулся здоровяк.
Тим, рассмотрев добычу Апа, присвистнул:
– Ничего себе рыбешки! Ты их поймал на мою снасть?
– А на что же еще?! Уж не думаешь ли ты, что я этих акул на свой блудный уд ловил?! Накопал за тем холмом червей, и на них сразу кидались – из воды навстречу выпрыгивали. Эль, красавица ты наша, давай не томи! Жрать охота, аж в желудке предсмертные судороги! Как бы на такие запахи из лагеря нахлебники не примчались.
– Потерпи, обжора, немножко осталось.
Тим, не сводя взгляда с тройки длинных остроносых рыбин, насаженных на прутья, задумчиво произнес:
– Представляете, в этой деревне жителям запрещают рыбу вообще есть. Они голодают, но не имеют права ее даже попробовать до конца месяца. Откупщики не позволяют. Странно это и непонятно, когда живешь у такого щедрого моря и не можешь пользоваться его дарами.
– Обычное дело, – заявил Ап, шумно подобрав слюну. – Я тоже родом из новой провинции, там город на откупе был. Когда я оттуда сделал ноги, в нем оставались только нищие и шлюхи. За несколько лет разорилось все.
– Не могу я этого понять. Зачем же разорять свою землю?
– А понимать нечего – земля-то ведь не совсем своя. Провинция новая, люди к имперцам не привыкшие, кое-кто и злобу к ним питает. Наводить порядок руками солдат – дело хлопотное и дорогое. Да и нехорошо получится – народишко ведь на императора за это обидится. Проще оставить это дело купцам – вот на них пусть и обижаются. Гильдийцы, конечно, все соки выжмут, но надо отдать им должное – смут на своей земле они не допускают. Суд у них короткий. В итоге остается забитая тупая голытьба, о бунтах не помышляющая, а те, кто мог помыслить, на виселице высохли или подались в другие края, где уже не будет у них своих корней. Одиночка ведь не страшен, можно из коренных провинций безземельных нагнать, под общины размежевать или аристократам наделы выделять.
– Получается, откупщики делают то, что выгодно императору, но при этом все, кто от них страдает, не будут его винить?
– Ага. Так оно и есть. Наши дураки городские все письма слали в советы или даже самому императору. Думали, что он в неведении. Вот же наивные. А я даже на откупщиков наших не в обиде остался – не будь их, так бы и закончил свои дни в какой-нибудь сточной канаве, дальше ворот не побывав. А так, удрав, мир посмотрел и еще немало посмотрю. А может, и разбогатею еще, особенно с такими товарищами, как вы. Ты, Эль, конечно, не совсем товарищ, но надежна, как правая рука. Рад я, что вас повстречал. Привык к вам уже. Я вообще к людям не особо прикипаю, но с вами как-то сошлось сразу. Один у тебя только недостаток, красавица, – рыбу ты очень долго жаришь!
Девушка, чуть не зашипев от злости, стащила с углей самую большую рыбину, протянула Апу:
– Держи, подлиза! Только не говори потом, что сыровата у хребта!
– Слова не скажу! Покуда все не уплету!
Занявшись рыбой, Ап затих – не до того было. Жадно обдувая горячее мясо, он выгрызал из него столь здоровые куски, что Тиму даже половина такого в рот бы не влезла.
Рыба понравилась. Хоть и без соли и специй, да и приготовлена по-простецки, но вкус изумительный. И плевать на всяких откупщиков, запрещающих ее есть: солдаты армии Ании им подчиняться не обязаны. Тим свою сумел прикончить целиком, хотя поначалу не верил, что ему это удастся. Эль свою доесть не смогла, так что ее порцию добил Ап – вместе с костями и головой. Рыбу закусили печеными ракушками, после чего развалились вокруг костерка – нет ничего приятнее, чем поваляться на песочке с набитым брюхом.
Ап, похлопав себя по животу, грустно признал:
– Сюда еще парочка таких же влезла бы. И пить теперь охота – рыба воду любит. А еще лучше, если вместо воды будет пиво. Тим, ты как относишься к пиву? Чего молчишь?
Тим, немигающим взглядом уставившись в темнеющее небо, лениво ответил:
– Я думаю.
– Ну надо же! Он думает! Я даже не подозревал, что ты это умеешь! И о чем же ты думаешь, если это не великая тайна?
– Я думаю о себе. Мне кажется, что я неудачник. Я убил железного дракона, но вместо почета и серебра меня наградили дорогой непонятно куда и непонятно зачем, в чужие земли за морем. Из двух кораблей, на которых я побывал, утонуло два. А еще у меня разбился плотик. Получается, я трижды выходил в море и при этом трижды терпел кораблекрушение. Сегодня я командовал кораблем, но после этого не смог даже нормальный ужин за это получить. На холодном берегу, изувеченном оружием Древних, я обнаружил человека, замурованного в магический лед. Я нашел способ вызволить его оттуда и сумел вернуть к жизни. Этот человек мог оказаться сильным магом и научить меня магии Древних. Он мог оказаться величайшим полководцем и сделать из меня великого воина. Но он оказался болтливым обжорой, способным слопать коня целиком, и вдобавок он ужасный храпун и постоянно пристает с глупыми вопросами на тему «пиво и пожрать».
– Что-то у тебя мрачные какие-то мысли, – констатировал Ап и, оставив в покое Тима, пристал к Эль: – А вы, магички, пиво пьете?
– Пьем.
– Ух ты! Не знал! А какое предпочитаете?
– Любое. Лишь бы пополам с кровью болтливых толстяков.
– Эль, хорошая ты девушка и красивая, но, как и все женщины, ты немного стерва. Как сговорились гадости про меня говорить! Я ведь могу и обидеться! Да и какой я толстяк?! Это не жир – это мускулатура!
Тим, не сводя взгляда с небес, выставил руку, указывая вверх:
– Смотрите! Вы это видите?!
– Что? – не понял Ап. – Небо? Звезды? Шрам? Вижу, конечно, не ослеп еще.
– Да там, куда я показываю! Видишь?!
– Звезда летит, – тихо произнесла Эль.
– Значит, ты это тоже видишь, – обрадовался Тим.
– И я тоже, – заявил Ап. – Будто светлячок высоко-высоко летит. Странная звезда – не видел никогда таких. Бывает, звезды падают, но они это быстро делают, а не ползут, будто забулдыга по пути из трактира.
– Это не звезда, это искусственный спутник. Сателлит, – мрачно пояснил Тим.
– Чего? – не понял здоровяк.
– Это такая штука… Как бы тебе объяснить… Ты вот луну видел?
– А сам-то как думаешь?
– Вот смотри – у Нимаилиса сейчас две луны. Они летают над миром на одной высоте. Часть, обращенная к солнцу, у них светится. Мы это видим ночью. А эта звездочка вроде луны, но только очень маленькая. Допустим, с коня размером. И ее запустили в небо люди. Она сейчас летит на огромной высоте, и мы ее видим из-за того, что ее освещают солнечные лучи. Наш глаз может свечу за несколько миль в ночи разглядеть легко.
Ап приподнялся, склонился над Тимом, шумно нюхнул, озадаченно произнес:
– Запаха нет – непохоже, чтобы ты пил сегодня. Но несешь несуразицы разные. Уж не свихнулся ли ты после всего этого купания? Или головой ударился. Первый раз слышу, чтобы человек бредил о конях в небесах, освещаемых солнцем!
– Тимур, а кто его на небо закинул, этот спутник? – тихо поинтересовалась Эль.
Тим, не сводя взгляда с движущейся искорки, ответил неопределенно:
– Не знаю. Что-то странное происходит, а вот что… В Эгоне на наше становище напал железный дракон – так его назвали воины. Но это не дракон и вообще не животное – это машина. Сложная, странная, но машина. Геликоптер. Такой нельзя сделать – их нет ни у кого. Будь у Ании десятка два таких машин, она бы покорила весь Нимаилис. Я не знаю, откуда он мог взяться. Очень странно.
– Откуда ты тогда вообще про него узнал? Слово такое удивительное – «геликоптер», – продолжала допытываться девушка.
– Эль, мне о таких машинах рассказывали отец и его люди. Там, на небесах, у них были геликоптеры. И еще я часто рассматривал птицу, на которой они упали в нашу степь. Она была совершенной. Даже ее раны не мешали это разглядеть. На ней все было устроено одновременно и как надо. А на том драконе, в смысле геликоптере, что-то было нехорошее… неправильное… Я видел его оружие. Оно было несовершенным. Сама машина – совершенство, а оружие – нет. Оно было чуждым. Будто искусный кузнец изготовил великолепный меч, а глупый подмастерье решил зачем-то его улучшить и приварил к тонкому лезвию грубый крюк. Я ничего не понимаю, и мне не с кем посоветоваться. Я не знаю, откуда здесь появились такие машины. Эль, чтобы запустить спутник, нужно затратить огромные силы. Этого никто здесь не может. Не должен уметь. Но спутник – вот он, летит.
Апу надоело слушать малоинтересный монолог Тима. Встав, он сообщил:
– Пойду я воды морской хлебну, а то рыба в животе сильно пить просит. Потом отолью – и спать. И вы тоже – завтра нас до рассвета поднять должны, и попремся мы на север, покуда не околели от голода на этом веселом берегу.
Эль, дождавшись, когда Ап отойдет, сообщила нечто новое:
– Тимур, я видела эту звезду прошлой ночью, когда выходила на палубу. Жаль, что не догадалась тебе рассказать. И я думаю, что спутник запустили те же люди, что напали на ваше становище. Они невероятно сильны. Я ведь получила хорошее образование и знакома с очень древними знаниями. Я знаю, что такое орбита и как трудно туда доставить груз с поверхности Нимаилиса. Вся Империя не в силах туда закинуть даже маленький камешек, не говоря уже о большом спутнике.
– Я тоже думаю, что это они. У черного человека, с которого все это началось, было огненное оружие. И на нем были письмена языка небесных людей. Моего отца это поразило. Может, небесные люди решили захватить наш мир, найдя сюда дорогу? Раз один корабль сумел сюда попасть, то и другой может повторить это. Но их действий я не могу понять. Они непохожи на отца и его друзей, они совсем не такие. Я убил одного из них, разбив его голову о древнего идола. Его было трудно убить. Сильный воин. Очень сильный. Те небесные люди, что жили у нас в становище, были не такие… Давай последуем совету Апа – и будем спать. Говорить без толку глупо.
– Почему без толку?
– Эль, я нищий чужак на имперской земле, ты тоже не имеешь здесь власти. А мы разговариваем о вещах, достойных владык мира. Думаю, императору было бы интересно узнать, что в небесах летает спутник, запущенный пришельцами из мира моего отца. Но крестьянину, который платит подати казне, это будет уже безразлично. Он ведь ничего не решает здесь, как и я.
– Сегодня не решаешь, а завтра… Твой дед – вождь степного народа, и он видит в тебе своего преемника. Я правильно понимаю?
– Мы – народ изгоев. Нас много, но я не верю, что при моей жизни мы вернем себе свои исконные земли. То, что я вижу вокруг, доказывает, что Империя и ее союзники не слишком сильны. Но если это так, то они давно бы уже были разбиты. Раз этого еще не случилось, значит, я чего-то не понимаю. Или не замечаю. Спокойной ночи, Эль.

* * *

Второй Артольский выступил в путь на рассвете без задержки на завтрак, так как завтракать было нечем. Это обстоятельство не слишком радовало народ, без сомнения увеличивая число потенциальных дезертиров. Фол, ругаясь на ходу, пояснил, что вчера вечером в полку оставалось пятьсот восемь солдат и офицеров, а сегодня, когда начали движение, девятерых недосчитались. Интендант не сомневался в их тупости – только житель горной деревеньки, населенной потомственными кретинами, способен покинуть армию на откупных землях. Раз так, то жалеть о потере нечего: дураки – важному делу только помеха. Но, сам же противореча своим словам, жалел – того и гляди, народ толпами повалит.
Дорога, повторяющая все изгибы берега, была не особо комфортной. Тяжелые подводы пробили в грунте серию параллельных борозд, набросав между ними комьев засохшей грязи. Многие солдаты, потерявшие во вчерашней заварухе обувь, начали хромать в первый же час пути. Идти по обочинам было еще неудобнее из-за обилия твердой травяной стерни, оставленной козами и овцами. Но этим неприятности не исчерпывались – от вчерашней гниловатой рыбы у многих прихватило животы. Люди то и дело выскакивали из колонны, на бегу поспешно спуская штаны, и, не успев присесть, начинали шумно удобрять скудную почву побережья.
К полудню полк растянулся на добрую милю. Впереди гарцевали на лошадях офицеры, за ними самые крепкие солдаты поочередно тащили ящик с казной, дальше плелись отстающие. Некоторые дошли до такого состояния, что облегчали кишечники прямо на дороге, не теряя времени на минимальные приличия. Беднягам, изранившим свои босые ноги на колдобинах, приходилось шагать по неприглядным следам, оставленным больными. Тим не знал, как выглядит отступление разбитой армии, но, видя марш Второго Артольского, догадывался, что это примерно то же самое.
После полудня парочку особо измученных доходяг пришлось нести на импровизированных носилках. К вечеру таких наверняка стало бы десятка два, но, к счастью, полк завершил марш раньше. Вначале вернулся один из офицеров, посланный Эрмсом вперед, на поиски хоть какого-нибудь командования. Видимо, он принес новости: колонна развернулась на первом же перекрестке и начала удаляться от моря. Через час, перевалив очередной пологий холм, Тим внизу увидел огромный военный лагерь. Сотни шатров, палаток и навесов, двойная линия дозоров по периметру. Судя по отсутствию даже символического заграждения и наблюдательных вышек, армия здесь находилась недавно и не успела обжиться.
Полковник Эрмс, решив подбодрить солдат, громогласно подтвердил предположения Тима:
– Солдаты! Мы уже почти дошли! Здесь собирается армия Ании! Из-за хабрийских пиратов пришлось изменить место сбора! Потерпите еще немного – мы почти на месте! И подтянитесь – будет очень нехорошо, если нас сейчас примут за оборванцев! Мы – не бродяги!!! Мы – Второй Артольский!!!
– Это хуже бродяг, – тихо, чтобы не услышали офицеры и доносчик Пагс, буркнул язвительный Глипи.
С ним тяжело не согласиться: растянувшаяся чуть ли не до горизонта колонна обгаженных выглядела крайне несолидно. Счастье, что у Тима желудок держался неплохо, хотя с утра и побурчал угрожающе. Или повезло, или рыба попалась покачественнее.

* * *

Полк собирали на краю лагеря, между линиями дозоров. Растянулся он значительно, так что долго ждали подхода отставших. Затем офицеры заставили всех построиться, причем полностью игнорируя разбиение по подразделениям. Солдат поставили в семь рядов. В первый попали счастливчики, сохранившие одежду и обувь (а кое-кто даже шлемы и доспехи), в последнем оказались несчастные, чей кишечник в приказном порядке требовал облегчения чуть ли не каждую минуту. В итоге, если не заглядывать в задние ряды, можно подумать, что Второй Артольский в какой-то степени сохранил свою боеспособность.
Затем пришлось ждать неизвестно чего – офицеры не снизошли до объяснений и на малейшую попытку нарушить строй или громко заговорить реагировали зуботычинами. Солдаты, перешептываясь, строили самые мрачные предположения. Одни считали, что за потерю знамени офицеров сейчас будут позорно лишать чина, рядовых пороть, а нерегулярщиков вешать. Другие надеялись на вознаграждение за все лишения. Третьи считали, что сейчас прибудет лично князь и выделит полку новое знамя (или порцию личных зуботычин).
Когда народ уже начал дымиться (солнце сегодня палило беспощадно), из лагеря выехала странная повозка – вроде очень высокой арбы с матерчатым навесом на ажурном каркасе. Кучер, проворно спрыгнув наземь рядом с Эрмсом, молниеносно поставил на землю громоздкий предмет, смахивающий на высокое трехступенчатое крыльцо. Затем помог спуститься пассажиру – почти идеально круглому толстяку очень маленького роста. Круглое у него было не только брюхо – щеки подобны паре диких арбузов, голова столь же шаровидна, и даже ноги согнуты колесом. С неказистой наружностью контрастировала богатая одежда – от бисера и стразов странный человечек сверкал, будто вывеска элитного борделя. Если все это добро продать, хватит обуть весь Второй Артольский.
– Это что за камбала в блестящих штанах? – тихо поинтересовался Ап.
Ответа не было – все солдаты пребывали в неведении, лишь один тихо сообщил, что это или армейский жрец имперцев, или имперский граф, вырядившийся так для того, чтобы вызывать симпатию у мужеложцев.
Толстяк, забравшись на «крыльцо», ожидающе уставился на полковника сверху вниз. Эрмс, встрепенувшись, отрапортовал:
– Господин, э-э-э… Господин армейский верховный светлый, Второй Артольский полк прибыл!
– Полковник, почему ваш полк стоит без знамени?
– Знамя трагически ушло на дно вместе с кораблем, злодейски утопленным хабрийскими собаками! Также полк потерял двести одиннадцать солдат и приданных нерегулярщиков! Но зато удалось спасти казну!
– Узнаю анийцев: самое святое у них – деньги. Полковник, я имперский суперинтендант, и я могу обеспечить ваш потрепанный полк всем, начиная от сандалий до копий. Но вот знамени я вам точно не предоставлю – это с вами пусть князь решает. У нас в Империи полк, потерявший знамя, расформировывается. Как у вас делают, не знаю.
Уставившись на переднюю шеренгу солдат, толстячок удивительно сильным голосом толкнул речь:
– Солдаты! Вы устали, вы голодны, вы плохо одеты! Вы встретили врага, и враг показал вам свою силу! Я скажу вам одно: не нужно думать, что так будет всегда! Хабрия напала вероломно, внезапно, будто худосочный грабитель, кинувшийся на вас в темном переулке! Первые удары будут за ним, но потом, когда вы очнетесь, ему не поздоровится! И это время подходит – Альянс, оправившись от первых ударов, сейчас нанесет ответный! Из коренных провинций Империи идут полки лучших солдат! Самые сильные маги спешат устроить жаркое из хабрийских разбойников! Конница дворянского ополчения готовится втоптать в землю Тарибели жалкую кавалерию северян! Но это не все: ведь Альянс – это не только Империя! С запада подходят легионеры Минта и пикинеры Герры! Корабли союзных островных королевств движутся по рекам, доставляя десанты своих воинов, взращенных на мясе врагов! С юга спешат латийцы и смертоносные лучники Марута! Даже самые захудалые протектораты Альянса и Империи выделяют по полку и более ополченцев, не желая оставаться в стороне! Весь цивилизованный мир на нашей стороне! Со всего Нимая идут солдаты! Идут в одно место – в Ревущий проход! Из этих капель сольется бурный поток, который вышвырнет хабрийцев вон и хлынет дальше – вычищать эту клоаку! Вы – одна из капель, ваше место – в Ревущем проходе! Там вы покроете себя славой и обретете богатство! Хабрия богата, и там хватит всем! Вы босы, голодны и измотанны, но перед вами богатый ротозей с плохо подвязанным кошельком! Не бойтесь его больше – считайте его мелкие победы временным недоразумением! Недолго ему осталось пожинать плоды этих побед – весь мир идет в Ревущий проход, и вы – часть этого мира! Вперед!!!
При последнем крике толстяка в заднем ряду кто-то из страдающих бедолаг, не вытерпев, очистил кишечник с невероятно сильным и продолжительным звуком, чем наповал убил все пафосное впечатление после выступления имперца. Тимур впоследствии предположил, что именно из-за этого случая в речи простых солдат Ревущий проход стал вульгарно именоваться «Задним проходом», и лозунг «Весь мир идет в Ревущий проход» обрел нехороший смысл, что очень не нравилось имперским жрецам – они подразумевали нечто другое.
Да и то, что затем произошло в проходе, хорошо подходило к его новому названию.

Глава 16

Раненый, найденный в пещере, оказался бесполезен – сведений от него так и не дождались. Лежал, будто мертвый, приходилось поить его бульоном и водой через кожаную воронку. Егеря обыскали подземелье, вытащили оттуда все мало-мальски ценное, похоронили трупы в каменной осыпи. Сеул закончил отчет, описав подробно все, что видел, и составил схему логова бандитов, указав на ней расположение всех тел. Он даже набрался смелости и зарисовал комнатку со зловещими ящиками, подробно расписав их угнетающее действие на психику.
Лучшие следопыты Тиамата в это время планомерно обследовали округу, причем небезуспешно. На вершине горы, в искусно вырубленной нише, они нашли огромный шар, собранный из странных пластин, – будто прессованный бычий пузырь. Парочку пластин отодрали от каркаса и внутри обнаружили исполинскую тарелку – в такую поместится стадо зажаренных кабанов. Там же, у вершины, с непонятными целями было натянуто немало проволоки, закрепленной на металлических шестах.
Егеря нашли множество следов, в том числе и следы крупного отряда. Предположительно именно он напал на логово. Вопрос о том, каким образом нападение прошло без грандиозных потерь со стороны нападающих, остался открытым. Единственное, что удалось узнать, – часть головорезов спустилась к устью пещеры по веревкам. Но как они обманули бдительность часовых, дежуривших на закрытой позиции, было непонятно.
Да и вообще неясного хватало. Егеря обнаружили среди лошадиных следов немало странных, с подковами, характерными для южных районов Империи. Горцы таких не использовали, правда, большинство копыт было подковано все же местными изделиями. Вопросы вызывал и размер отряда – не более полусотни всадников. Учитывая, что в пещере насчитали шестьдесят четыре трупа (Сеула, похоже, неслабо надули в ответе на второй вопрос) и нашли одного раненого, картина не складывалась. При таком соотношении сил у горцев не было шанса уничтожить противника на столь прекрасно защищенной позиции. Но тем не менее уничтожили.
Тиамат высказался однозначно:
– Если это горцы, то я – языческий бог красоты. Горцы неспособны действовать сообща. Как одиночки они бойцы великолепные – даже лучшие из моих парней один на один с этими бестиями могут совладать нечасто. Но чтобы разогнать сотню горцев, мне хватит трех десятков егерей – мы даже не запыхаемся при этом.
– Тогда кто же это?
– Не понимаю. Но они очень опасны. Не представляю, откуда такие головорезы могли здесь взяться. Они ходят по горам так же мастерски, как и мы. Но их лошади почти все подкованы горцами, а наши подковы – тарибельские. Горцы не будут возиться с чужими лошадьми… Господин Сеул, в моих горах, похоже, слишком много вещей, о которых я не подозревал. Наш совместный поход очень меня озадачивает… Очень…
В пещере оставалось немало ценного: селитра, запасы продовольствия и фуража, множество личных вещей, разная амуниция, седла, бочки и прочее. Егеря, жадные до добычи, слезами обливались, но что поделаешь – утащить все невозможно. Сеул твердо заявил, что сюда они еще вернутся – с подкреплением. Вывезут все и обследуют дальний угол подземелья, где обнаружилась галерея, в конце заканчивающаяся искусственной стеной. Без хороших инструментов и бригады каменщиков справиться с нею нечего и мечтать – дознаватель оставил это на следующий раз. Да и надо умных людей притащить, чтобы взглянули на эти демонические ящики. Если в дороге ничто не задержит, то уже через пару недель можно будет вернуться с сильной экспедицией: это местечко заслуживает серьезного изучения.

* * *

Отряд двигался медленно. Запасные лошади навьючены добычей, да и на своих егеря немало груза добавили. Даже Сеул не удержался от мародерства – обзавелся отличным арбалетом. Далеко не малогабаритная модель – здорово похож на армейский. Тетива натягивается вставным воротком, причем дело это небыстрое. Но тяжелый болт может метать на дивную дистанцию со страшной силой. При пробном выстреле дознаватель срубил молоденькое деревце, будто хворостинку. С седла из такого не постреляешь, зато на земле можно не бояться даже противника в полном стальном доспехе – такого оружия крепкой жестью не остановишь.
Тиамата хомячество подчиненных перед лицом столичных людей несколько напрягало – опасался начальственных выговоров. Но Сеул, не желая, чтобы между ними были недомолвки, тактично сумел дать ему понять, что ничего плохого в трофеях не видит. Кошельки и украшения бандитов ценности для следствия не представляют, как и их самодельное оружие и одежда. Так почему бы егерям не пополнить свои личные бюджеты? Можно рассматривать это как премию – в армии такое в порядке вещей, а они сейчас практически в армейском походе. Отличные пороховые трубки и армейское вооружение, разумеется, навьючили отдельно – эти вещи помимо денежной ценности имеют еще и интерес для следствия. В префектуре перепишут клейма и потом будут выяснять, откуда это добро родом. Глядишь, и поймают за руку нечистоплотного интенданта.
В общем, шли неспешно, но и не расслабленно – за округой следили в оба. Горцев не опасались – те не рискнут переть на столь сильный отряд, но не стоит забывать про плачевную судьбу защитников бандитского логова. Головорезы, это совершившие, могут быть неподалеку, и кто знает, что у них на уме.
На полуденном большом привале вернулась группа разведчиков, высланная далеко вперед. Десятник, не спешиваясь, громко доложил:
– Впереди вроде все чисто, но сразу за перевалом сильный дым валит. Там большое селение горцев – похоже, у них бушует сильный пожар.
– Что у них там может гореть? – удивился Тиамат. – Почти все каменное, стенами разделено. Не припомню я, чтобы у них бывали большие пожары. Господин Сеул, возможно, на них напали. Не удивлюсь, если наши знакомые решили после пещеры продолжить свой славный поход. Хотя никогда не слышал об отрядах, громящих целые селения. Эй, Микрик, ты уверен, что там большой пожар?
– Как будто весь склон горит – дымом небо затянуто, – не задумываясь, ответил десятник. – Если за поворот проехать, то и вы увидите – наверное, на дюжину миль можно разглядеть. Это точно не пара сараев горит – там дело очень серьезное.
– Господин Сеул, что будем делать?
– Не знаю. Тиамат, вы в этих горах хозяин – думаю, решать вам. Я, по сути, свою работу уже выполнил – остается лишь вернуться. Постарайтесь, чтобы я и мои люди вернулись живыми.
– В таком случае нам придется свернуть к северу. Там есть тропа через хребет. Не слишком удобная – потеряем немало времени, да и рядом с деревней придется пройти, показаться горцам. Но лучше показаться им – думаю, они и так про нас прекрасно знают, – чем соваться неизвестно куда. Не нравится мне этот пожар – это или крупные разборки нурийцев, или… Или что-то другое. Нам в любом случае ничего хорошего не светит – при любом раскладе друзей у нас в этих краях нет. Предлагаю сократить привал и побыстрее отсюда свалить.

* * *

То, что полусотник Тиамат скромно назвал «не слишком удобной тропой», с точки зрения Сеула, являлось полным бездорожьем, усложненным многочисленными дополнительными элементами, предназначенными для поломок лошадиных ног и сворачиваний шей всадникам. Беспамятного пленника иногда приходилось снимать с лошадиных носилок и тащить на руках. Продвижение замедлилось очень серьезно, но Сеул не сожалел об этом – лучше идти медленно, но не нарываться на лишние неприятности. Слишком много странностей здесь в последнее время происходит – надо держаться от всего этого подальше.
Увы, подальше держаться не получилось. Деревня, мимо которой должен был пройти отряд, оказалась уничтоженной. Это произошло недавно: кое-где из руин еще струился дымок, но времени все же прошло немало – издалека невозможно было догадаться о случившемся.
Тиамат, осмотрев разрушения сверху, коротко доложил:
– Похоже, на них напали с катапультами.
– Почему вы так решили? – заинтересовался Сеул.
– Я до стражи в кавалерии отслужил, разведывательный полк Четвертой армии. Доводилось видеть всякое. Видите черные проплешины на земле? Такие следы остаются после зажигательных снарядов. Если приглядитесь, можно даже увидеть на тополях сбитые ветки – летящими снарядами посбивало.
– Я и не знал, что горцы в своих стычках катапульты применяют.
– Горцы? Катапульты? Да вы издеваетесь – они и слов-то таких не знают. Это работа армии.
– Тиамат, зачем наша армия сюда полезла?
– Да откуда мне знать?! Я сам ничего не понимаю!
– Ну так давайте спустимся, осмотрим там все. Все равно ведь это место не объехать.
– Объехать можно, только потеряем пару дней и неизвестно, на что еще напоремся… как бы хуже не вышло. Да и тропы тут из тех, на которых ноги лучше в руках нести, чтоб не поломались. Давайте сперва разведчиков пустим: пусть заросли осмотрят – вдруг там засада. А уж потом спустимся.
Сеул, ценя опыт Тиамата, возражать не стал. Четверка разведчиков, шустро осмотрев все подозрительные места и бегло изучив следы, подала сигнал, что все в порядке. Отряд начал спуск, полусотник, обогнав всех, издалека крикнул егерям, дожидавшимся внизу:
– Ну что тут?! Нашли следы тех, кто это сделал?!
– Конечно, нашли! – выкрикнул в ответ старший. – Натоптали, будто армия конных слонов!
– Сейчас я прикину расстояние между колесами катапульт – у имперских машин оно стандартно. У бригадных и у армейских все одинаковое, а у осадной артиллерии чуть шире колеса.
– Следов повозок здесь вообще нет никаких. Люди, которые напали на селение, верхом ездили, без обоза.
Слова разведчика Тиамата удивили:
– Ты что-то путаешь, наверное, не заметил. Я сверху отлично разглядел следы обстрела. Даже примерно представляю, откуда били катапульты. Вот сейчас и поищу это место. А вы бегом на дорогу – и поглядывайте вниз: вдруг эти ребята решат вернуться.
Пока Тиамат носом рыл, разыскивая следы метательных машин, Сеул бегло осмотрел руины селения. Он приблизительно подсчитал количество трупов – не больше двух десятков. Учитывая, что домов здесь было примерно столько же, потери не слишком велики – большая часть жителей не погибла. Успели укрыться в горах? Или их взяли в плен? Да нет, зачем армии брать в плен детей и женщин? Может, полусотник заблуждается и это разборки среди горцев? Но вряд ли – у них воюют лишь мужчины, женщин, детей и стариков не трогают. Хотя по виду селения похоже на работу горцев – все мало-мальски ценное пропало. Даже куриц не осталось – все утащили. От вороватых нурийцев другого ожидать трудно.
Присев перед телом старика, Сеул, брезгливо поморщившись, разогнал рой мух, оккупировавших зияющую рану на груди. Осмотрев неприглядное зрелище, дознаватель поднялся, обернулся к Дербитто:
– А ведь здесь поработали пороховые трубки. Причем стреляли в упор – шерсть на его халате подгорела.
– Все так и есть – вон ту старуху, вероятно, тоже пулей подстрелили. В боку такая же дыра, а в спине целая дырища – похоже, кусок свинца пробил ее насквозь, разворотив на выходе мясо.
– Осмотри остальных – может, еще что-то интересное найдешь, а я к Тиамату схожу. Что-то он там нашел на опушке – слишком у него вид загадочный.
Тиамат дознавателю обрадовался, издалека начал размахивать руками, указывая на выжженные проплешины в чахлой траве пастбища:
– Вот, господин Сеул! Похоже, стреляли отсюда, только это точно не катапульты были! Даже не знаю, что это такое, но других следов нет. Будто дракон сюда пыхнул несколько раз.
Сеул не стал спешить с ответом. Присел возле проплешины, ощупал подгоревшую траву, склонился над норкой грызуна, зияющей почти по центру почерневшего пятна. Заглянув в нее, задумчиво произнес:
– А ведь вы правы – отсюда действительно стреляли.
– Да я и так вижу это – вон на тополях ветки сбиты. А это как раз между нами и следами от зажигательных снарядов. А на том дереве снаряд в ствол угодил – вон как выжгло все. Только что это за машина такая, которую можно без телеги перетаскивать?
– Это не машина, это – ракета.
– Ракета?! Шутите – ракеты на праздниках запускают, для потехи. Ими не воюют.
– Да, у нас их используют для забавы. Но у них есть и боевое применение. Островитяне, если не врут, пытались делать снаряды для баллист, дополнительно разгоняемые ракетами. По слухам, больших успехов не добились, но зрелище было потрясающим – те, кто под обстрел попадал, заиками оставались. До отделения Марута от Латии и присоединения к Империи южных провинций она вела нескончаемые войны с Илоном. В те времена Илон был силен своей дворянской конницей. Марутские пикинеры закрепляли на древках длинные ракеты, направляя их хвосты к острию. При атаке кавалерии они зажигали фитили, поток огня и дыма до истерики пугал рыцарских скакунов. Степняки в своей Эгоне при стычках с городами на побережье подвозили на вьючных лошадях большие ракеты, снаряженные сосудами с зажигательным зельем. Говорили, что их научили это делать люди, упавшие с неба. Похоже на правду – нормальный человек не догадается из потешной ракеты подобный ужас сотворить. Пара сотен таких ракет способна немало бед наделать – целые кварталы выгорали. Жители не успевали тушить все пожары. Видимо, здесь использовали что-то подобное. Вот, взгляните на это отверстие. Это вовсе не нора – оно идеально ровное. Чтобы сделать такое в сухой почве, потребуется крепкий кол и тяжелый молот. Затем сюда поставили опорную рейку ракеты. Так как наклон отверстия сделан в сторону селения, то ракета полетела именно туда. А может, даже специальную подставку применяли и уже с нее запускали.
– Бред какой-то. – Тиамат покачал головой. – Я в этих горах полжизни провел – никогда здесь такого не видел. На праздниках ракет навидался, и кажется мне, что ненадежная это штука. Попасть ею в цель очень трудно.
– Так вы взгляните на следы – их выпустили около двух десятков, в надежде, что хоть несколько попадут по селению. И вон – попало немало, хотя часть сгорела у околицы, не долетев до цели. Представьте, как это было. Горцы замечают отряд противника, занимают оборону за своими стенами. Нападающие не спешат – возятся на краю этих зарослей, вбивая колья в вытоптанную землю пастбища. Затем дым, пламя, рев, море искр, и им на голову обрушивается огонь. Как по-вашему, что было дальше?
– Ну… если это было так жутко, то, думаю, все жители кинулись прочь, подальше от этих ракет.
– Верно, так и было. Они помчались в сторону вон того распадка, а там их уже ждали – нападающие взяли селение в клещи. Ваши егеря, конечно, опытные люди, но взглянуть туда не догадались – клюнули на эти проплешины, оставленные взлетающими ракетами. А я вот заметил, что большая часть тел именно там осталась, на пути бегства.
– Господин Сеул, на то вы и дознаватель, чтобы сразу такие вещи замечать. Что теперь прикажете делать?
– Все то же – возвращаться нам надо.
– Здесь поработала явно не наша армия – у нашей ракет нет. Если уходить, придется идти по их следам. А мне это не нравится.
– Мне тоже. Честно говоря, у меня две версии: или это какие-то не известные никому бандиты с отличным оружием; или здесь откуда-то появился отряд хабрийцев. У них порохового оружия хватает. Я, кстати, вам не сказал – как минимум двое жителей убито из пороховых трубок.
– Умеете вы настроение поднимать… Господин Сеул, судя по следам, отряд у них побольше нашего, хотя и ненамного. Но я могу ошибаться – они с собой угнали жителей, и точно пересчитать всех в этом месиве следов невозможно. Нарываться на них нам не следует – если это армия Хабрии, то нам не поздоровится. Вояки там посерьезнее полудиких горцев. Но хоть убивайте, не пойму – откуда здесь могли взяться хабрийцы?! Мало того что им пришлось бы пройти всю Северную Нурию и нашу границу, так им тут не рады не только стражи, но и местные жители. Не любят их здесь. Так что думаю, вы ошибаетесь насчет их.
– Ну, значит, это бандиты, оснащенные хабрийским оружием.
– Да нам все равно – если эти ребятки с легкостью снесли целое селение, нам на них нарываться нет резона.
– Другая дорога есть?
– На ту, по которой изначально шли, возврата нет – дружно ведь решили к пожару не соваться. На этой тоже неладно… Досюда мы вообще-то шли без тропы вовсе, почти напрямик. Можем обогнуть с другой стороны эту гору и так же продвигаться.
Сеул, вспомнив все «прелести» недавнего пути, поморщился:
– Неприятно, да и раненому на пользу такая дорога не пойдет.
– Раненому? Да он, считайте, мертв – ни разу не шелохнулся за все время. Пищу не принимает, воду кое-как ему заливаем, но это не дело. Помрет он.
– Я понимаю, вот и хотелось бы успеть его довезти к врачам – может, они помогут.
– Гробовщик ему поможет.
– Это единственный задержанный – если он ничего не расскажет, будет досадно.
– Будет еще досаднее, если мы нарвемся на этих ребят, – тогда и мы ничего не расскажем. Господин Сеул, это не окрестности Столицы, это – Нурия, горный район, здесь хорошие дороги – редкость, а не правило. Эти ребятки дальше не сунулись – им подавай именно хорошую дорогу. Так что если вы действительно хотите вернуться, лучше это делать по забытым богами тропам и самым глухим склонам. Приятного в этом мало, да и не везде пройти получится, но зато шансы на удачное окончание похода возрастают значительно. Ну так что?
– Уговорили. Раз лучше ничего не придумали, пойдем по бездорожью.

* * *

Гигант умер ночью, на руках у егеря, пытавшегося напоить его через кожаную воронку. По его словам, тот внезапно закашлялся, открыл глаза, жадно уставился в небо и сказал лишь четыре странных слова: «Целое, я остался один». После этого закрыл глаза и перестал дышать. Попытки привести его в чувство к успеху не привели. Знающий паренек, бывший в отряде за лекаря, пробовал его оживить, надавливая на сердце и за уши, но тоже ничего не добился.
Сеул, узнав поутру об этом, ничего, кроме раздражения, не ощутил. С этим человеком связывали немало надежд, на него затратили немало сил, и все без толку. Зря надрывались, на руках перетаскивая его через осыпи и буреломы.
А еще отряд потерял двух лошадей. Одна сломала ногу на круче, вторую раздуло – видимо, сожрала ядовитую траву. Егеря пытались ее откачать, но, когда животное легло на бок, добили, чтобы не мучилось.
В общем, наступила полоса неудач.
Тиамат, будучи от природы слегка суеверным, за завтраком, наворачивая из котла суховатую пшенку, приправленную скромными остатками сала, заявил:
– У лошадей с подковами беда. Моя вина – надо было с собой кузнеца прихватить. Хозяйство походное у него невеликое, нам ведь не мечи ковать, а только копыта чинить. Терять лошадок мы сейчас начнем. Да уже начали… А беда одна не ходит…
– И долго нам еще выбираться? – уточнил Сеул.
– Если бы от меня все зависело, за пару дней бы спустились. Только не верю я в такое… на душе что-то мутновато… Будь у нас еды побольше, уговорил бы вас остаться здесь лагерем дня на три-четыре. За это время разведчики бы все облазили, и мы бы знали, что тут творится. Зря я слабину дал там, в пещере. Надо было продовольствием загрузиться, а не тащить эту рухлядь разную. Толку нам от хлеба сейчас больше было бы. Хуже нет, когда вокруг непонятно что. Тем более когда это неприятностями грозит… Кто пещеру разгромил, мы не знаем и вообще не понимаем; кто сжигает селения горцев, тоже не знаем. Я впервые в такое попадаю. Будто не в привычные горы мы пришли, а непонятно куда, где знать ничего не знаем. А я не люблю такого – если ничего не понимаешь, значит, ничего не видишь. А слепой обязательно в дерьмо вступит, что ни делай.

* * *

Тиамат беду накликал, или она сама их подкараулила, но около полудня отряд наконец неприятности нашел.
Как и большинство неприятностей, эта подкралась незаметно. Из передового дозора примчался егерь, сообщив, что место, где предполагалось устроить привал, готово к приему гостей – ничего подозрительного там не заметили. Травы на лужайке хватит для лошадей, вода в озерце чиста и пригодна для употребления. А еще на другом его берегу обнаружены многочисленные звериные следы. Если повезет, можно подкараулить крупную дичь, что не помешает: продовольствия почти не осталось.
Отряд пробирался по горному лесу. Если кто-то считает, что горный лес – это корявые кустарники, обступающие еще более корявые деревца, то он никогда не был в Нурии. Местные каштаны, ели и буки верхушками небо подпирают, их втроем не обхватить, а под ними, кроме редких папоротников и хвощей, ничего не растет – не хватает света. Даже в полдень здесь сумрачно, а к вечеру идти становится невозможно – глаза на ветках оставишь. Если вверх не поглядывать, кажется, будто через колоннаду храмовую пробираешься – мрачно, торжественно, и куда ни глянь, колонны понатыканы.
Когда Сеул выехал на опушку, он едва сдержал восхищенный возглас – столь прекрасное зрелище ему открылось. Лес обрывался внезапно – будто отрезало. Прямо за ним склон становился гораздо круче, резко опускаясь к крошечной долинке, приютившей озеро, по форме почти идеально овальное. Вода чище самого качественного хрусталя, со скального обрыва на противоположном берегу низвергается в несколько каскадов ручей, пряча свои струи в облаках мельчайших брызг, среди которых солнце вырисовывает радуги в несколько рядов. Под склоном – аккуратная полянка каменистого пляжа, чуть дальше по берегу к нему подступает лес, окружающий озерную чашу с трех сторон.
– Красиво, – прокомментировал невозмутимый Дербитто, проникшись красотой места. – Хорошо, что здесь не бывают высшие аристократы. Наверняка захотели бы изуродовать эту жемчужину очередным замком или виллой.
Тиамат, указав куда-то в заросли, сообщил:
– Там, в лесу, руины старые – от Древних еще остались. Очень может быть, остатки замка или виллы – в те времена аристократы не ленились сюда заглядывать. И дорога по склону осталась, правда, сейчас это едва заметная тропа, но следы былых работ остались. Раньше, покуда клингеры все не перерыли по пять раз, здесь частенько народ кровь проливал. Резали друг друга за старые клады или с горцами дрались. Веселенькое место было. Но сейчас сюда никто не заглядывает, да и мало кто знает про это благодатное озеро. Смысла продолжать путь нет – темнота застанет на голом склоне, среди осыпей, ночевка выйдет неудобной. А здесь ребята отдохнут, форели и гольянов наловят на уху, может, оленя подстрелят – в этом лесу их полным-полно. Я тут последний раз был года три назад, так мои ребята на том берегу секача завалили – клыки у него были с ладонь. Череп Эддихоту приволокли – так он от зависти меня чуть было не разжаловал: наш префект охоту обожает.
Рассказывал все это Тиамат на ходу, не забывая посматривать по сторонам. Сеулу наблюдательность полусотника нравилась: в этих местах она вещь полезная. Дозорные, конечно, свое дело знают, но в этом лесу сейчас может полк двигаться, и вряд ли его заметят. Чтобы разведчики успевали отслеживать все, их должно быть не меньше сотни.
Под копытами зашуршали мелкие камешки – лошадь вышла к пляжу. Дознаватель, не сводя глаз с озера, улыбнулся. Сейчас он отведет душу – искупается по-настоящему. Поход выдался долгий, а с гигиеной в горах дело плохо – кроме экстремальных умываний в ледяной воде крошечных ручьев, ничего больше не было. У Сеула остался кусок жесткого мыла с песком и дегтем – кожу оттирает до зеркального блеска. Жаль, нет чистого белья – спать бы лег как настоящий потомственный аристократ.
Тиамат, выругавшись, резко выдернул пику, хитро взмахнул, стукнув по ветке куста – ножны с лезвия отлетели далеко в сторону. Сеул, обернувшись, мигом позабыл про мытье: местный пляж, оказывается, облюбовал не только полусотник. Из леса выезжали всадники – чужие всадники. На них не было темно-синих камзолов пограничной стражи или зеленых егерских, не было знаков различий имперской армии, да и на отряд дворянского ополчения они не походили. Хотя это явные солдаты – на каждом короткая форменная куртка цвета мышиной шкурки, а на головах забавные шлемы – будто половинка тыквы на круглом блюде. Один в руках сжимал древко с оранжевым полотнищем.
Этот флаг Сеулу был знаком. Хабрийцы, о которых рассуждали как-то абстрактно, превратились в реальность. Многоопытные егеря дали маху, прозевав подход врагов, но и враги оказались в таком же положении – судя по несколько растерянному виду, знакомства с егерями они не ожидали. Таким образом, противники оказались одинаково не готовы к неприятной встрече и на несколько мгновений впали в ступор. Лишь элитные вояки вроде Тиамата не растерялись, сразу схватившись за оружие.
Сеул, поняв, что драки не избежать, поступил логично – быстро спешился и, сжимая в руках арбалет, кинулся за ближайший валун. Он был неплохим наездником, но прекрасно понимал, что ездить верхом и сражаться верхом – разные вещи, и второе не для него. Рядом, за соседний валун, кинулся Дербитто – он, похоже, мыслил аналогично. В каждой руке страж сжимал длинную пороховую трубку – видимо, собирался на деле узнать, каково это оружие в настоящем бою.
Тиамат, пригнувшись к лошадиной шее, протяжно-нервно заорал:
– На пики их!!! Ребята, вперед!!!
Егеря, спешно опуская оружие, помчались вслед за командиром. Навстречу так же неуверенно разворачивались хабрийцы. Сеулу сама идея конной сшибки не понравилась – у врагов, как он заметил, под куртками поблескивали стальные кирасы, а у егерей лишь кольчуги с нагрудниками. Щиты у хабрийцев выглядели тоже гораздо солиднее, да и пограничная стража – это не войско: к сшибкам с армейскими кавалеристами она не приспособлена.
Пляж был невелик, и лошадям не хватило места для разбега. Всадники налетели друг на друга слишком медленно, как-то даже лениво, если смотреть со стороны. Но воздух мгновенно наполнился звоном стали и криками раненых. Сеул, бросая в сторону схватки короткие взгляды, лихорадочно крутил взводный рычаг арбалета. Проклятье – у него ведь было полным-полно времени, мог тренироваться на каждом привале! А теперь придется вступать в бой, с трудом попадая по цели за десять шагов, хотя опытный стрелок за полсотни болтом мелкую тыкву разнесет. Рядом Дербитто суетливо шоркал шомполом, забивая заряд в ствол. Стражу полегче будет – он с этим дымным оружием постоянно возился: чем-то его эти трубки привлекали.
Бой, изначально начавшийся спонтанно, почти сразу перерос в неорганизованную свалку. Хабрийцы перемешались с егерями, пики били во всех направлениях, кое-где уже лихо звенели мечами. Сеул, вскинув заряженный арбалет, понял, что спешить с выстрелом не стоит – или промажет, или своего заденет в этой каше. Слишком далековато для его «снайперского мастерства».
Из гущи схватки вынесся Тиамат – наконечник его пики был обагрен кровью. Нещадно пришпоривая лошадь, он направил ее к озеру, видимо намереваясь разогнаться на пятачке пляжа и, сделав разворот, вернуться назад на скорости, достаточной для удачной сшибки. Судя по всему, хабрийцам он чем-то сильно досадил – за ним увязалось сразу двое. Враги промчались в полутора десятках шагов от валуна – такого шанса дознаватель упускать не стал. Арбалет с отрывистым щелчком отправил болт в цель, лягнув при этом своего хозяина в плечо. Увы, вместо всадника болт поразил лошадь. Правда, поразил удачно – бедное животное аж через голову перекатилось, неплохо приложив при этом наездника. Под ухом гулко хлопнуло – второй хабриец вылетел из седла, вышибленный свинцом.
Тиамат, не обернувшись (и не сказав «спасибо»), продолжил свой маневр. Его лошадь завершила пологий разворот уже на мелководье, поднимая тучи брызг. Полусотник, низко припав к шее коня, выставив пику, понесся в гущу схватки. Сеул успел увидеть, как он вонзает лезвие оружия под шлем вражескому знаменосцу, и больше уже не отвлекался – спешил перезарядить арбалет. Удобное и опасное оружие, но вот его скорострельность оставляет желать лучшего.
Дербитто, шустро перезарядив трубу, выскочил из-за своего укрытия, хрипло прокричал:
– Прикройте мне спину, господин дознаватель! Надо поближе подойти и разрядить в них моих красоток!
Сеул, вкладывая болт в выемку ложа, кинулся за товарищем, не задумываясь о разумности его действий. И лишь оказавшись возле схватки на открытом месте, понял, что стражник был неправ. Но было уже поздно – Дербитто, припав на колено, выцелил в толпе избивающих друг друга людей новую жертву, потянул пальцем за металлический крючок под ложем. Наверху вспыхнуло, взвился дымный клубок, следом бабахнуло, из ствола, провожая жменю свинцовых шариков, вынесся язык пламени.
Конному зарубить пешего – одно удовольствие, если пеший без копья и без укрытия. Вот и сейчас терпеть вылазку столичных людей хабрийцы не стали – из сражающейся толпы вынесся всадник, угрожающе замахиваясь мечом, направил лошадь на Дербитто. Стражник прошел неплохую уличную школу – не растерялся. Швырнул в противника разряженную трубу, заставив его отшатнуться, и тут же переметнулся в сторону, буквально под носом коня.
Хабриец ухитрился успеть развернуться в седле, ударить мечом далеко влево, но прыткого Дербитто не достал. Зато Сеул с пяти шагов разрядил в него арбалет без промаха – болт гулко ударил по кирасе, проломив сталь и грудную клетку. Шокированный всадник, уронив меч, вцепился в лошадиную гриву, но, не удержавшись, сполз ниже. Миг – и уже волочится по земле.
Пока Сеул наблюдал за агонией убитого им человека, Дербитто успел подхватить вторую трубку и разрядить ее в очередную цель. Да и характер боя как-то резко изменился. Хабрийцы, нахлестывая лошадей, исчезали в лесу, за ними, азартно вопя, гнались егеря. Один подданный Фоки, видимо с перепугу потеряв направление, помчался к озеру, но нарвался на пику уже в нескольких шагах от застывшего дознавателя. Лезвие, ударив в спину чуть ниже коротенькой кирасы, вышло из живота, разворотив бок. Ладонь Сеула обдало почти черной кровью, смертельно раненный солдат с протяжным криком рухнул на камни пляжа.
Все, бой окончен. Как ни странно, Сеул оказался на стороне победителей – простые егеря выстояли в схватке против кавалерии Хабрии.
Будет что вспомнить в старости…
Крик Тиамата по силе перекрыл голос пороховых трубок:
– Стоять!!! Все назад!!! В лес не соваться!!! Я вас там потом неделю собирать буду!!! Назад все!!! Нам их не догнать!!!
Егеря с явной неохотой начали разворачиваться, оставив отступающих в покое. Полусотник уже спокойнее пояснил:
– У них лошади явно свежее, да и не перегружены разным хламом, как у вас. В этом лесу вы друг друга потеряете, гоняясь за ними, и перебьют вас там поодиночке. Вы, конечно, молодцы, но против кавалеристов Фоки один на один смотритесь плохо. Первый десяток – караулить опушку, пока к нам целый полк не пожаловал! Остальным спешиться и заняться ранеными! Убитыми потом займемся! Ерцис, ты возьми пару ребят и собери разбежавшихся лошадей!
Сеул, разглядев среди всадников Пулио, успокоился. Шалопай жив и невредим, и даже успел отличиться – его меч запачкан в крови. Дербитто тоже ни царапины не получил, да и стражники, которых аж из Столицы за собой притащили, живы. А вот егерей потрепали изрядно – на пляже полтора десятка тел. И не только егеря – один из людей Одона у кромки воды еле шевелится, пытаясь запихать в брюхо вывалившуюся требуху. Ему конец – в диких горах подобное не лечится, да и внизу нелегко таких спасать.
Перезарядив арбалет, дознаватель занялся важным делом – осмотром тел врагов. Он искренне надеялся найти среди мертвецов хотя бы одного полумертвого – слишком много вопросов, а отвечать пока что некому.

* * *

Хабриец выглядел уныло – сейчас в нем трудно было узнать бравого вояку Фоки. Егеря сняли с него пояс, кирасу и шлем, а вдобавок еще и нос свернули набок. При падении с лошади этот кавалерист, в придачу ко всем несчастьям, поломал руку левую и сейчас, сидя на земле, ссутулившись, баюкал поврежденную конечность. Посеревшее лицо, покрытое кровавыми разводами, выдавало нешуточную боль, а потухшие глаза свидетельствовали о душевном разладе.
Допрос вел Тиамат.
– Ты кто? Назови имя и полк.
Хабриец пошевелил губами, будто разминая их перед разговором, и, чуть гундося, ответил:
– Меня зовут Раций Шамн, я – правая рука десятника. Числюсь во второй тале Нейской такоты.
– Тала – это у вас вроде сотня или рота, а такота – полк?
– Да, наверное, так.
– Что значит, «наверное»?
– В Хабрии армия по-другому устроена, отличается от имперской.
– Скажи мне, Раций, чего это вас занесло на имперскую землю? До твоей родной Хабрии отсюда далековато.
– Так ведь война. Я – солдат: куда пошлют талу, там и я.
– Да я до сих пор не верю, что твою талу послали в такую даль. Как вы вообще сюда добрались? Через охраняемую границу с Северной Нурией и по горам с враждебным населением. Как вы шли? Какими тропами? Кто вас провел через границу?
Хабриец поднял голову, в потухших глазах загорелся огонек удивления:
– Так ведь война идет. Наша такота первой прошла через Северную Нурию и ударила по укреплениям на вашей границе. Мы не тропами шли – по дороге.
– Тебе, может, еще раз врезать? – любезно предложил Тиамат. – Я на это дело не жадный – мигом нос на другую сторону сверну. Да вашу армию никто бы и близко к Тарибели не подпустил.
Пленник, красноречиво указав на место схватки, ответил на угрозу логично:
– Как видите, наша армия уже здесь. Удивлен, что вы этого не знаете. Вы, наверное, в этих горах давно сидите и все пропустили. Северная Нурия давно уже захвачена, наша армия разбила ваши войска и гонит их на юг. Мою талу направили в горы – мы должны очистить эти места от нурийцев.
Новости были настолько странными, что слушатели не поверили и начали дружно предлагать полусотнику хорошенько проучить вруна. Но Тиамат на это не согласился и, успокоив народ командным рыком, уточнил:
– Так это вы сжигаете деревни горцев?
– Да, мы.
– А в пещере народ тоже вы поубивали?
– Про пещеру не знаю, мой отряд никаких пещер не видел. Но, может, и наши – отрядов здесь несколько: наша тала разделилась.
– А скажи мне – что за оружие оставляет выжженные пятна в траве и сжигает дома?
– Это зажигательные ракеты. Их перевозят на лошадях, в специальных вьюках. Горцы их сильно боятся.
– А сколько людей в твоей тале?
– Было сто шестьдесят, но еще в Северной Нурии нас направили в атаку против вашего отряда, и мы понесли потери. Так что осталось нас сто тридцать шесть, если не ошибаюсь.
Тиамат, насторожившись, поинтересовался:
– Я видел всего лишь около трех десятков ваших всадников. Где все остальные?
– Разделены на несколько отрядов.
– Далеко они отсюда?
– Я не знаю, где кто, но один отряд неподалеку, движется по дороге. Или тропе – я не знаю, как правильнее назвать.
Пленник не запирался, и из дальнейших расспросов вырисовалась полная картина злодейской деятельности хабрийцев. Их тала действовала быстро и эффективно. Разбившись на два больших и два малых отряда, они легко сметали одно селение за другим, хватая жителей. Нападениями занимались большие отряды, а малые заранее перекрывали жителям путь для бегства. Горцы обычно начинали драпать после первого ракетного залпа – вот их-то и должен был ловить отряд пленника. Схваченных нурийцев гнали в долину, где располагалась крупная пехотная часть. Сегодня хабрийские кавалеристы спешили обойти гору, чтобы перерезать тропу на пути отступления новых жертв. Но в этом лесу ухитрились заплутать, потеряв дорогу, и вышли к озеру со стороны дремучей чащи. Поэтому егеря и прозевали их приближение – с того направления угрозы не ожидали.
Тиамат, узнав, что крупных сил хабрийцев поблизости нет, слегка успокоился и дальнейший допрос вел уже дотошно – его интересовало абсолютно все. К сожалению, пленник не был офицером – знал очень немногое, в основном лишь то, чему сам был свидетелем. Но и это было немало. Он поведал о пехоте Хабрии, вооруженной длинными пороховыми трубками, которые он называл «ружья». Он рассказывал о ракетах, которые запускались из особых машин по несколько штук сразу, и о снарядах чудовищной разрушительной силы, снаряженных вместо сыпучего пороха какой-то плотной воскоподобной массой. Поведал о том, что столица Северной Нурии пала сразу – без осады. Рассказал о многочисленных поражениях войск Империи и об их отступлении, больше похожем на бегство. Высказал предположение, что столица Тарибели взята в осаду, а возможно, уже захвачена.
Полусотника очень заинтересовал процесс зачистки гор – в этом вопросе пленник разбирался неплохо (что неудивительно). Хабриец рассказал, что аналогичная операция проводится и в Северной Нурии – тысячи солдат прочесывают горы, хватая жителей. Затем их толпами гонят на юг, вслед за наступающей армией. Всех жителей павшей Глонны постигла та же судьба – им пришлось пешком топать до Тарибели. По пути их практически не кормили и отстающих щедро стимулировали плетьми. Тех, кто терял силы, убивали. В итоге по обочинам дороги остались лежать тысячи трупов, в основном стариков.
О причинах такой жестокости хабриец рассказать ничего не мог. Он знал, что жителей сгоняют отовсюду куда-то на юг Тарибели, туда же ведут захваченных имперских и нурийских солдат. Но с какой целью там собирают столь исполинскую толпу измученных людей, не догадывался. Более того – даже о слухах поведать не мог. По его словам, командир талы строго-настрого запретил обсуждать эту тему. Нарушителей приказа ждали нешуточные неприятности – их мигом сдавали в лапы представителей Корпуса Умиротворения. Даже Сеул, далекий от армейских реалий человек, знал, что это серьезные ребята, занимающиеся обеспечением порядка на захваченных территориях и пресечением негативных явлений в войсках. За простое подозрение в предательстве солдата и даже офицера они могли подвергнуть жестоким пыткам, добиваясь правды.
Столь серьезные меры безопасности намекали на важность тайны, скрываемой хабрийским командованием. Но что это за тайна, ни Сеул, ни Тиамат даже предположить не могли. Десятки тысяч людей зачем-то гонят на юг Тарибели, при этом пытаются скрыть данный факт от посторонних.
Зачем? Неизвестно.
В скоротечной схватке с хабрийцами егеря потеряли шесть бойцов, и Одон лишился одного из своих людей. Семеро получили серьезные раны, один из них с трудом мог держаться в седле – его следовало побыстрее показать врачам или хотя бы избавить от тягот пути. В отряде осталось сорок семь бойцов, из которых полноценно сражаться могли только сорок.
Хабрийским кавалеристам это столкновение тоже обошлось дорого. На пляже и опушке леса осталось шесть тел, и один их боец попал в плен. Наверняка и серьезно раненных было немало, возможно, кто-то из них уже умер в чаще, оторвавшись от товарищей и оставшись без помощи. Но даже потрепанные, враги оставались слишком опасны – при невыгодном раскладе сил они сумели провести бой с равным, или близким к равному, счетом. А если доберутся до большого отряда, то егерям грозят огромные неприятности – против сотни головорезов Фоки им и минуты не выстоять.
Продовольствие заканчивалось, в перспективе маячила вероятность погони, окрестности кишели отрядами вражеской армии, егеря были отягощены ранеными. Спускаться с гор в направлении Тиона смысла больше не было – город в осаде. Куда ни глянь – везде грозят какие-нибудь неприятности.
Сеул начал жалеть, что с таким энтузиазмом ввязался в это гиблое дело – на подобные приключения он не рассчитывал. Куда же им податься? Где можно спрятаться и отсидеться?
И тут ему в голову пришла любопытная идея.

Глава 17

Анийцы, сохраняя верность союзническому долгу, выслали к Тарибели около пяти тысяч солдат. Но не успели паруса первой флотилии растаять на горизонте, как подоспели приятные известия – имперцы готовы платить за каждого бойца, причем платить очень щедро. Князь внезапно понял – пяти тысяч воинов явно недостаточно. Смешная цифра – он даже устыдился своей первоначальной скупости. Империя в опасности – Ания ее обязательно спасет. В итоге войско увеличилось до пятнадцати тысяч. Правда, профессиональных солдат там было не больше половины – слишком дорого обходились такие вояки. Гораздо проще набрать прямо с улицы разных бродяг, кое-как вооружить и проследить, чтобы этот сброд не разбежался по дороге. Империя ведь платить будет по головам, не особо придираясь к качеству этих голов.
Князь не виноват, что две эскадры, перевозившие войска, нарвались на грозные хабрийские корабли. На имперский берег в итоге высадилось всего лишь чуть более десяти тысяч солдат – остальные или утонули вместе с кораблями, или куда-то пропали в этой суматохе. Оплачивать живой товар Империя обязана по факту доставки, и теперь, получается, владыка Ании получит на треть меньше, чем предполагал. До слез обидно – он ведь уже считал эти деньги своими. Вдвойне обидно, что невозможно высказать финансовые претензии имперцам за некачественную охрану морского пути. Они ведь не скупясь оплатили фрахт по высшим расценкам – на эти деньги можно было войско в роскошных прогулочных парусниках отправлять, всю дорогу их угощать недешевым вином и развлекать прекрасными островными танцовщицами с оголенными животами. Но князь решил, что излишества в этом деле недопустимы, и большую часть суммы прикарманил в личную казну (у него множество женщин и детей – это дело требует огромных расходов). В итоге на оставшиеся деньги нанять удалось лишь то, что кое-как умеет плавать, а, как известно, положительной плавучестью обладают не только крепкие корабли, а и кое-что гораздо более неприятное. Естественно, что эти, мягко говоря, не слишком эффективные плавсредства в морском бою показали себя впечатляюще, только впечатляли не так, как хотелось бы: единственное, что они могли делать безукоризненно, – это тонуть. Теперь имперцы в ответ на претензии князя к качеству охраны выскажут встречные претензии к качеству его кораблей, перевозивших армию. И будут правы.
Тим от экипажа установки знал о существовании в мире небесных людей мифического животного – козла отпущения. Удивительно, но владыка Ании, похоже, тоже прекрасно о нем знал. Как иначе объяснить тот факт, что князь это животное искал с таким энтузиазмом. Ему ведь надо найти кого-то, на кого можно безнаказанно излить все свое раздражение от столь неприятной финансовой неурядицы.
И он его нашел – козлом отпущения был торжественно избран Второй Артольский полк.
После выступления имперского жреца, закончившегося на трагикомической ноте, полк в лагерь не пустили. Солдатам пришлось простоять чуть ли не до сумерек, пока высшее руководство решало их судьбу. Когда они увидели, что к ним направляется сам князь со свитой, даже последний дурак понял – это не к добру. Славой они себя покрыть не успели, значит, награждать не за что. А раз не за что награждать, то будет выволочка – столь высокие особы снисходят до простых солдат лишь в двух случаях.
Солдаты не ошиблись.
Князь короткими, рублеными фразами, произносимыми визгливым голосом, поведал о них много неприятных вещей. Солдаты выслушивали это молча, с толикой восхищения, явно запоминая особо удачные выражения – в площадной брани владыка Ании явно на порядок превосходил самых гнусных полковых сквернословов. Это, конечно, если не считать полковника – родственная кровь сказывалась. По мнению Тима, самый безобидный эпитет, который прозвучал в адрес рядовых бойцов, в сильно смягченном варианте звучал как «изнасилованные самки собак, родившиеся от противоестественной связи виноградного слизня и личинки мухи, влачившей жалкое существование в смраде общественной уборной». Офицерам тоже досталось: князь лично рассказал о многочисленных постыдных эпизодах из их биографий и открыто поведал всем слушателям омерзительные тайны происхождения этих негодяев. В конце, правда, сообщив новость, что отцом полковника Эрмса являлся вонючий хорек, страдающий проказой, он осекся на полуслове – видимо, поздно дошло, что не стоит про своего сынка подобное говорить при свидетелях.
После этой оговорки князь слегка успокоился и дальнейшее разбирательство проводил почти без криков.
С формальной точки зрения Второй Артольский был действительно повинен в великом прегрешении – полк потерял свое знамя. И оправдаться было трудно – несмотря на чрезвычайную ситуацию, терять подобную вещь не следовало. Часть лошадей сохранили, казна тоже уцелела, а знамя почему-то так и осталось на корабле. Так что пикантное предположение князя, что офицеры позабыли про святыню полка из-за того, что были заняты ублажением друг друга, не лишено основания.
Тим из потока обвинений от князя понял, что эта тряпка значит очень многое и полк без нее – вообще не полк. «Афилиотис» лег на дно под самым берегом – при желании можно легко все исправить. Среди местных рыбаков наверняка есть отличные пловцы-ныряльщики: нескольких медяков и пары дней работы вполне достаточно для решения проблемы.
Но князь решил иначе. Свою вину Второй Артольский должен загладить по закону войны – знамя за знамя. Это означало, что полк должен в бою захватить вражеский флаг (сомнительно, что хабрийцы отдадут его без драки за жменю медяков: Фока им такого не простит).
Свой замысел князь начал претворять в жизнь немедленно. Полк окружили конные анийские гвардейцы и погнали куда-то на север. Остановки они делали нечасто, и уже к полуночи некоторые солдаты начали падать от усталости и лишений – их ведь до сих пор не покормили, да и животами продолжали маяться многие. Тех, кто не мог идти, для начала стегали плетьми. Если человек и после этого «лекарства» не поднимался, его скидывали на одну из пустых подвод, предусмотрительно пущенных вслед за наказанным полком. На одной из них сидели все офицеры полка – у них отобрали лошадей. К радости Тима, с ними позволили сидеть и Эль – девушке не пришлось шагать по этой ужасной ночной дороге.
После рассвета солдаты, пошатываясь от усталости, добрались до берега большой реки и некоторое время шагали вдоль нее, пока не добрались до пристани, устроенной из плотов, подвязанных бочками. Здесь располагался имперский военный лагерь – сотни палаток, расставленных аккуратными рядами. Хаоса, присущего анийской армии, и в помине не было – порядок идеальный.
Имперский интендант с десятком помощников выдал солдатам оружие. При этом ни он, ни его помощники ничуть не удивились, что им приходится экипировать жалких бродяг (именно так сейчас выглядели бойцы Второго Артольского после всех пережитых приключений и бессонной ночи). Каждый получил копье (на удивление приличное), грубый круглый щит и простенький шлем из кожи и железных полос. Видимо, этого вооружения, по мнению руководства, вполне достаточно, чтобы направить проштрафившийся полк на захват вражеских знамен, – солдат погнали к пристани.
Корабль, на котором они двинулись вверх по реке, размерами уступал злополучному «Афилиотису», но качественно превосходил его многократно. Это судно специально приспособили под перевозку солдат. В трюме хватало соломенных матов, многочисленные люки отлично справлялись с вентиляцией, команда была кристально трезвой и неразговорчивой. Десятка три гвардейцев, офицеры и Эль расположились на палубе, так как кают здесь не было, народ попроще оказался внизу. Причем для ускорения процесса перевозки солдатам приходилось посменно ворочать длинные весла, на каждом из которых сидело сразу по три гребца.
Главным плюсом речного судна было то, что здесь полк впервые накормили. Комки круто сваренной каши выдавали прямо в руки голодающих. На родине Тима от этой смеси размолотой кукурузы, овса, трупов замученных насекомых и разного подозрительного мусора, сваренной с добавкой уксуса (видимо, в целях дезинфекции) даже свиньи бы носы воротили, но здесь она пошла неплохо. Пить не давали, но за бортом полно теплой мутной воды – хоть до ушей заливайся. Эту «диету» придумали специально для наказанного полка – порядочных солдат такой гадостью кормить не станут.
За два дня пути рядовые стерли ладони до костей и заработали хроническую изжогу от дурной пищи. Между солдатами-нерегулярщиками и основным составом полка стерлись все различия – ворочать весла ведь приходилось совместно. Лишь снобы вроде денщика Пагса все еще пытались задирать носы, но кое-кому из них эти самые носы уже сумели свернуть набок с помощью кулаков.
Озлобленные, пошатывающиеся солдаты, морщась от яркого солнечного света, высаживались на северный берег мерзкой реки с одним желанием – надо немедленно кого-нибудь убить. Если бы здесь их встречала тысяча хабрийских кавалеристов, Второй Артольский их бы наверняка порвал в хлам. Обозленные вояки вполне созрели для подвига.
Но подвигами здесь не пахло – на берегу, вытоптанном многотысячными стадами высаживаемых солдат, было пустынно. Ну, если не считать парочки встречающих всадников с белыми нагрудниками воинской стражи. После короткого совещания с гвардейцами (полковника Эрмса к этим переговорам не допустили) один из стражей возглавил колонну – полк направился строго на север, к вздымающимся на горизонте высоким холмам.
Чем дальше они шли, тем больше становились эти холмы – уже под вечер даже близорукий мог понять, что это настоящие горы. Дорога, к которой полк привел стражник, была на порядок качественнее всех путей, что встречались до этого. Брусчатки не наблюдалось, но присутствовала насыпь из щебня, хорошенько накатанная сверху, а по обочинам тянулись вычищенные кюветы.
Заночевали в военном лагере, устроенном левее дороги специально для проходящих частей. Помимо Второго Артольского на ночь здесь остановился полк имперских стрелков и около тысячи чернобородых легионеров Минта. Местные кашевары припасов для «изысканной кормежки» проштрафившихся не имели, и несчастные солдаты впервые поели как порядочные люди. Просяная каша с хорошо проваренной кониной, сдобренная кукурузным маслом, пошла как нектар. Каждый получил полбуханки ржаного хлеба и мог сколько влезет пить горячего травяного чая, остывавшего в огромном медном котле.
Несмотря на голод, Тим не сумел разделаться со своей порцией и поделился хлебом с Апом. Гигант такому подарку, естественно, обрадовался:
– Спасибо, Тим, ты отличный друг. Жаль, что мы с тобой познакомились не в лучшее время… Эх, знал бы, что мы в такой переплет попадем, лучше бы уговорил вас идти через отравленные земли – все ж получше было, чем через Анию, не говоря уже о том, чего нам здесь хлебнуть пришлось.

* * *

Гвардейцы, проведя солдат через скопище палаток военного лагеря, спешились, дальше пробирались меж навесов, шалашей и земляных укреплений, обступавших хлипкие вышки с наблюдателями, засевшими на насестах, будто ощипанные петухи. Добравшись до высокой изгороди, сплетенной из стеблей тростника и веток ивы, капитан гвардейцев громко, ни к кому конкретно не обращаясь, заявил:
– Дальше голое поле – за ним засели хабрийцы! Вы на передовом рубеже – у вас хороший шанс при атаке захватить вражеское знамя! Или героически погибнуть! Удачи – да помогут вам боги!
Сообщив эту скудную информацию, капитан зашагал обратно – за ним, будто цыплята за наседкой, потянулись остальные гвардейцы. Офицеры, впервые за несколько дней оставшиеся без «опекунов», выглядели растерянно. Даже вечно невозмутимый Эрмс как-то не смотрелся – видимо, все эти хронические унижения сильно на него подействовали. Со всех сторон на новичков смотрели повылазившие из разных щелей зеваки, многие при этом злорадно ухмылялись – очевидно, печальная история Второго Артольского для них не была тайной.
Полковник Эрмс начал действовать первым. Каким-то непостижимым чутьем определив среди зевак старшего офицера, он, картинно отсалютовав шпагой, представился:
– Полковник Эрмс, командующий Вторым Артольским полком армии Ании.
– Бригадный генерал Меган, Первая Тинайская армия Империи. Добро пожаловать на позицию – вас… э-э-э… выделили для… гм… для усиления моей бригады. Если это так можно назвать… Слева позиция стрелкового полка – в случае вражеской атаки он должен вести стрельбу с фланга. Правее – пехотный полк, он прикрывает наших инженеров, они сейчас устанавливают дальнобойные машины, чтобы сделать приятное ребяткам Фоки. Вы располагайтесь прямо здесь – посредине. Разведка у хабрийцев хорошая – наверняка они уже просчитали наше расположение, так что не исключено, что бить будут именно сюда. Вы в таком случае не теряйтесь – хватайте побольше знамен.
Неприкрытая ирония в голосе молодого генерала ничуть Эрмса не смутила. Он как ни в чем не бывало поинтересовался:
– Вы не могли бы кое-что уточнить?
– Разумеется. Вы, наверное, хотите для начала узнать, какого цвета знамена Хабрии, чтобы в горячке боя не перепутать? – Имперские офицеры за спиной генерала расхохотались.
– Да какое мне дело до этих знамен? Вы меня пустяками не загружайте, скажите главное – где в этом вонючем клоповнике лучшие женщины и приличная выпивка?
Генерала неуместный вопрос несколько смутил – он, теряя инициативу, ответил с толикой растерянности, еще не понимая, с кем связался:
– Должен вас огорчить, но у нас здесь регулярная армия Империи, занявшая боевую позицию. Здесь вообще нет женщин, и выпивки не достать.
– Ну насчет женщин не удивлен – вы, имперцы, поголовно мужеложцы, это все знают. Для вас чем дальше бабы, тем радостнее жить, вот и не хотите про них знать. Но не надейтесь – полковник Эрмс даже в подобном гнусном месте прекрасных дам для себя все равно найдет. Так что пусть эти шалопаи, что строят мне глазки за вашей спиной, при этом жеманно похохатывая, умерят свой пыл – я на их зады не польщусь. Мы, анийцы, не такие: у нас если штаны носишь, значит, мужик, а не наоборот. Насчет выпивки тоже вопрос решим – у меня даже самый тупой солдат умеет найти хорошее вино посреди безлюдной пустыни, а уж здесь вообще просто будет. Это ведь не ваши элитные кретины, которые в ясный полдень свой член найти двумя руками неспособны. А может, там и искать нечего – прыщи тощие.
Генерала слова полковника огорчили. Он покраснел, как переваренный краб, заметно надулся, чуть ли не со свистом выдал:
– Вы что себе позволяете?! Сгною!!! Да ты на кого голос поднять осмелился!!!
Офицеры за его спиной зароптали, кое-кто даже за рукояти шпаг и мечей хвататься начал. Но на Эрмса это не подействовало – он, отыгрываясь за все унижения последних дней и хронический дефицит алкоголя в организме, сейчас был в ударе:
– Голос поднять? Шутите? Да я почти шепотом с вами говорю – это вы, наоборот, визжите, как кастрируемый поросенок. И что значит осмелился? Вы что, считаете, что вы что-то для меня значите и я боюсь при вас слово лишнее сказать? Так это глупейшее заблуждение – ничего вы для меня не значите. Ваши стрелки слева, а пикинеры справа? Вот там и шатайтесь, раз вам бабы и выпивка неинтересны, а здесь пробегайте поживее, не задерживаясь: мои люди с вами флиртовать не будут, даже не мечтайте. Мы пришли, чтобы заткнуть брешь в этой вашей насквозь дырявой позиции. И полк наш сделал это по приказу князя Ании, отданному нам через капитана его гвардии, – мы подчиняемся только ему и его людям.
Невзирая на его придирки из-за какой-то потерянной тряпки, мы по-прежнему ему верны, и так будет всегда. А вас мы знать не знаем, на князя Ании вы точно непохожи, и пытаться тут нами командовать нечего – идите своими крашеными мужеложцами командуйте, у вас это замечательно получается. А если до вас и сейчас не дошло, как я к вам отношусь, то можете встать вон под ту вышку. Я на нее залезу – и справлю на вас сверху большую нужду: может, тогда до вас наконец все же дойдет вся глубина моего неуважения к таким, как вы, и весомость основания игнорировать абсолютно все ваши так называемые приказы. Эй! Фол! Ты у нас парень хваткий! Организуй детальную разведку окрестностей – надо срочно найти нормальных баб! Можешь даже в лагере врага их поискать – я плевать хотел на все их знамена, но не на женщин! Хфорц! Если ты в ближайшее время не разыщешь приличного вина, я буду тобой недоволен! Если твои ребята обнаружат нечто покрепче, не вздумайте это проигнорировать – тащите сюда все, что горит! Эй, генерал, а ты чего надулся, будто кот при виде карликового пуделя? Да и покраснел так, что впору о тебя фитили поджигать. Сходил бы ты к врачу, что ли, – вид у тебя нездоровый больно. И не забудь своих пышнозадых дружков с собой прихватить – нечего смущать моих солдат.

* * *

Тим осторожно раздвинул стебли тростника, жадно уставился в образовавшуюся брешь в верхушке изгороди. Зрелище, открывшееся его взгляду, было скучным – он ожидал большего. Слева и справа вздымались склоны скалистых холмов, чем дальше на север, тем они становились круче, превращаясь в настоящие горы. Но странное дело – между этими природными стенами дно долины оставалось практически ровным. Будто исполинская дорога, оставленная древними великанами. Здесь и впрямь тянулась дорога – продолжалась та самая насыпь, по которой полк сюда добирался. Но примерно в миле от того места, где сейчас находился Тим, ее перегораживала аналогичная изгородь, сплетенная из подручных материалов. За нею, очевидно, укрывались хабрийцы.
– Ну что там? – нетерпеливо спросил Ап: Тим разглядывал противника, стоя на его спине.
– Странное место. Будто дорога великанов, проложенная через горы. Слева и справа скалы, а между ними узкая долина тянется.
– Ревущий проход это, – бурчащим тоном пояснил Глипи.
Он был недоволен, что первым взглянуть на врага послали Тима, а не его.
– Ты здесь бывал уже? – уточнил Тим.
– Да, пару лет назад, когда охранником у купцов работал. Эта долина насквозь хребет пересекает – самый лучший путь в Тарибель. Ты хабрийцев видишь там?
– Не вижу. Но я вижу вдалеке такой же забор, как и этот. Наверное, они за ним укрываются. Дальше видно несколько вышек, и вдали проглядываются верхушки палаток и шатров. Видимо, их лагерь.
– Зачем здесь столько заборов? – не понял Ап.
– Знаешь, за что этот проход Ревущим называют? – ответил Глипи. – Потому что ветер здесь иногда так разгоняется, что шлем может с головы сорвать. Вот за таким забором хорошо укрываться. Да и вообще при такой войне вещь удобная – не видно, кто что делает. Я тут с местными стрелками перекинулся парой слов, так они говорят, что если у изгороди хабрийцы замечают движение, то из огромной трубы выпускают туда железные шары – с дыню размером.
– Они что, тупые кретины? – удивился Ап. – Да за такой кусок железа можно жменю меди получить. Чего это они такие щедрые?
– Ну и дурак же ты, Ап, – вообще в военном деле ничего не смыслишь, – хохотнул Глипи. – Это вроде снаряда для катапульты, только он не каменный, а железный. Прилетает и кусок изгороди сносит. А кого заденет, в клочья разрывает. Парню одному руку вместе с плечом оторвало, а у пикинеров, говорят, сразу двоих хоронить пришлось. С тех пор народ не высовывается – и правильно делает. Ты, Тимур, там не показывайся – не нужно нам, чтобы тебя заметили.
– Не заметят – я осторожно смотрю. Наверное, у них такие же пушки, что на тех кораблях стояли.
– Не напоминай мне про корабли, – взмолился Ап.
Тим и сам не любил поднимать эту тему – из всех кораблей, на которых он побывал, не утонул лишь последний. Да и как ему было утонуть в мелкой реке?
– Глипи, ты же у нас бывалый парень, воевал – может, что полезное посоветуешь?
– Тимур, слезь с Апа, дай я взгляну, каково там, а уж потом скажу.
Тим послушно уступил место. Глипи, быстро изучив открывшийся вид, присвистнул.
– Что там? – насторожился Тим.
Неужели он чего-то не заметил?
– Да я не пойму, почему хабрийцы вообще остановились и начали эти заборы строить. Они ведь почти вышли из прохода – вон равнина перед носом. Шли бы и шли дальше – их ведь никто даже не думал останавливать. Тут вообще боя не было – они попросту остановились. Чудно как-то – вояки ведь везде одинаковые. Пока не уткнутся лбом в стену, которую с ходу не прошибить, не остановятся. А здесь остановились. Вы заметили, что солдат здесь немного? В основном имперцы дальше стоят, вдоль дороги, уже по равнине. И вояки там потрепанные все – раненых много, да и видок потасканный. Явно из Тарибели пришли – не один бой выдержали. Там их пополняют, наверное. А здесь всего горстка за забором сидит. Если у этого Фоки так много солдат, как все говорят, то он бы прошел здесь, преграды не заметив.
– Эй! Полководец! Слезай-ка с моей спины! Тебя не рассуждать туда послали, а советы дельные подсказывать! Философ лопоухий!
– Да ладно тебе, Ап, дай еще чуток посмотрю, от тебя ведь не убудет. Тут, ребята, не все так просто. Левее, под дорогой, ручей тянется, и берега у него топкие, тростником заросшие. Вот из этого тростника заборы и понаделали. Если хабрийцы попрут, то в таком месте идти не станут, вот потому напротив него генерал и поставил своих стрелков. А вот перед нами и вправо – как на дне сковороды, все плоско. Если конница попрет – сметет эту изгородь, даже не заметит. Надо рогатки ставить и колья вбивать.
– Без тебя будто никто не знает, – хмыкнул Ап. – Раз не ставят, значит, замысел есть на это. Они ведь и своим мешать будут, если в атаку идти. Вот потому, наверное, и не приказали делать.
– Ты советы умные хотел или что? Если советы, то одно советую: когда хабрийцы попрут – бегом все бросать и драпать к стрелкам. По ним конница в лоб точно не ударит, а от пехоты они отобьются. Видали, какие у них арбалеты? По две жилы толстенные! Из такого можно за сотню шагов пробить грудную пластину.
– Ладно, слезай с меня, болтун. Пойдемте назад. Надо взять всех наших и поискать вдоль этого ручья тростник – может, не весь вырезали. К возвращению Фола хоть какой-нибудь шалашик поставим или навес. Да и дров на костерок не помешает.
– А офицеры где разместятся? – поинтересовался Тим.
– Это забота офицеров, – ответил Глипи. – Уж они в шалашах жить не будут. Купят себе шатры или палатки.
– Так ведь князь приказал казну у полка отобрать.
– Ну и что? Без денег кто полк оставит? Хоть немного у полковника быть должно. А вот о себе мы сами должны позаботиться.
– Эх, знал бы – сплавал к обломкам «Афилиотиса»: можно было попытаться мачту до берега дотащить – она где-то на волнах осталась. Кусок паруса сейчас бы не помешал.
– Задним умом все умные, – вздохнул Ап. – А уж жратвы сколько осталось в трюме – жалко подумать даже. Интересно – кто нас здесь кормить будет? Мне кажется, что этот генералишка от нас откажется – слишком круто его сегодня Эрмс пропесочил. Вы слыхали каково? У меня до сих пор живот от смеха сводит, как вспомню.
– Да как не услыхать – весь полк слышал, – ухмыльнулся Глипи. – Полковник на язык богат, вот только неприятности у нас через его язык будут. Здесь ведь одни имперцы в округе – не стоило ему с ними отношения портить из-за пары насмешек. У нас ведь даже котлов нет, чтобы сварить кашу себе, да и кашу варить тоже не из чего. Просить у соседей – бесполезно: теперь точно не дадут.

* * *

Тим впервые находился в настоящей армии, на настоящей войне – стычки со степными соседями не в счет, да и накхи не пускали мальцов в серьезные заварушки. Из собственных представлений и рассказов бывалых вояк он сделал вывод, что на войне все просто – все только и заняты тем, что пытаются прикончить как можно больше врагов, не допустив при этом своей смерти или потерь среди подчиненных. Ни о чем другом никто не рассказывал. Максимум поведает старик, как переправу тяжелую устраивали через раздувшуюся реку или от жажды страдали посреди сухой степи. Сейчас Тим находился на передовой линии: здесь соприкасались две огромные армии, по логике кровь должна литься бурными потоками – ведь ради этого они здесь и собрались.
Ничего подобного – за два дня, которые Тим провел на передовой, ему довелось увидеть лишь два трупа. Вестовой свалился с лошади, умудрившись свернуть при этом шею. Несколько геррских пикинеров, добравшись до Ревущего прохода, в первую же ночь накурились дурманящей травы, после чего отправились к позиции хабрийцев и издалека принялись их обзывать разнообразными нехорошими словами. В ответ во тьме сверкнуло несколько вспышек выстрелов из пороховых трубок, после чего «герои» вернулись назад, волоча одного убитого и пару раненых. Еще несколько раз, бывало, палили пушки врага, но ядра прилетали с недолетом или никого не задевали.
Но это не означало, что солдаты бездельничали – военная жизнь оказалась очень напряженной. Первый день полк дружно обустраивал себе лагерь, устанавливая тростниковые навесы и шалаши. Утром задул местный знаменитый ветер и снес абсолютно все – пришлось все делать заново. На случай атаки противника ставили дополнительное укрепления, – из ивняка и того же тростника плели грубые подобия корзин, засыпали их комками земли и глины и ставили что-то вроде ступенчатых стен. Преграда для кавалерии почти непреодолимая, а вот копейщикам из-за нее работать весьма удобно. Да и ядра чугунные в такой увязать должны.
Помимо строительства солдаты постоянно пребывали в поиске «пожрать и выпить». Если на первое офицеры реагировали вяло, то второе им очень не нравилось – рядовой состав к выпивке не должен допускаться ни в коем случае. В военном лагере со спиртным дело обстояло плохо – стражники взашей гнали торговцев с бутылями и кувшинами, иной раз даже товар выливали на землю. Но зато милях в трех к югу, в стороне от дороги, располагался целый импровизированный рынок – там покупалось и продавалось все, что угодно, и «белые нагрудники» туда не совались. У простых солдат с наличностью дело обстояло плохо, но с деньгами ведь и дурак купит, а без них включай смекалку. Бойцы воровали все, что видели, – торговцам стаскивали седла, оружие, шанцевый инструмент, одежду, украденную у ротозеев-офицеров, хабрийские снаряды, собираемые перед позицией. Один оригинал ухитрился притащить стыренную у бригадного генерала породистую собаку, а другой обнаглел настолько, что увел эгонского скакуна у кого-то из свиты самого принца Монка. Публичные экзекуции или даже казни особо жадных воров к снижению уровня воровства не приводили – солдат от этого отучить было невозможно.
Чуть дальше, за «рынком», расположились сотни телег и фургонов, на которых вслед за армией притащились не особо изысканные барышни. Те, что попроще, за несколько медяков были милы с солдатами, дамочки посерьезнее выгребали серебро из офицеров. Причем даже дисциплинированные имперцы не чурались их услуг. Тиму однажды довелось там сторожить лошадь ценатера Хфорца – он приобрел клячу на том же рынке и пользовался ею исключительно для наведывания в логово шлюх. Так пока ждал развлекавшегося офицера, видел немало интересных личностей. Даже высокоморальный генерал Меган мелькнул в этом гнезде разврата, причем в компании с армейским жрецом.
Несмотря на предельно хамское поведение анийского полковника, его солдат имперцы на произвол судьбы не бросили – уже в первый вечер выделили им котлы и мешки с продуктами. Мяса, к сожалению, выдавали мало, да и некачественное – жилы, кости да требуха. Маслом тоже не баловали. Но анийцы, оправдывая репутацию первостатейных воров, это дело быстро исправили – в первую же ночь святотатственно украли две амфоры с отличнейшим маслом, использовавшимся жрецами для освещения своего походного храма. С мясом было сложнее, но тоже не безнадежно. Так, к примеру, Глипи, подкравшись темною порой к офицерской лошадке, жестоким и хитрым способом вбил ей под ухо тонкий гвоздь. Бедное животное при этом не умерло, но сильно приуныло. Хозяин, решив, что конь его стал жертвой заразной болячки, коими славились военные лагеря, поспешил отдать его солдатам, приказав отвести подальше и забить. Забить-то забили, но отводить никуда не стали – «добыча» пошла в котел.
Все эти воровские и снабженческие дела отнимали много сил и времени. В промежутке между армейскими делами солдаты постоянно были заняты – или занимались криминальными проказами, или обдумывали планы новых злодеяний против воинского имущества. Даже Тим не избежал этой тенденции – замарался в мелком преступлении. Договорился с одним марутским интендантом, и тот ему за несколько медяков притащил три жильные тетивы и полторы дюжины стрел. Воровал, конечно, не Тим, а интендант, но элемент соучастия присутствует. После этого юный степняк наконец смог заняться луком – испытал его в деле и в целом остался доволен. Непривычно немного – у степняков не такие, но, если приловчиться, лук должен бить ничуть ни хуже. Несколько часов пришлось потратить на сооружение простенького лыкового колчана. Теперь в полку появился свой лучник. Жаль только, командиры не оценили – они, по примеру Эрмса, вообще почти не лезли в суровые будни солдатской жизни. Обычно офицеры целыми днями пьянствовали или отсыпались после ночных эротических приключений. А жаль – Тим не против был услышать от них пару лестных слов. Имперцы, стоявшие по соседству, и то с большим вниманием отнеслись – стрелок с легендарным луком вызвал у них огромный интерес.
Вся эта рутина поглощала время Тима почти без остатка, но он все равно ухитрялся выделять минуты на изучение прибывающих полков и вообще старался быть в курсе всех событий. Говорил мало, слушал много и замечал не только возможность что-нибудь утащить, а и вещи посерьезнее. Группировка имперской армии и войск их союзников усиливалась с каждым часом. Он уже на второй день не мог даже приблизительно сказать, сколько же здесь народу собралось. Может, сто тысяч, а может, и двести – неизвестно. Скученность была дикая – вдоль дороги на несколько миль палатка к палатке стояли.
Тиму довелось повидать немало интересных людей – у Империи союзников хватало, и среди них немало экзотических. Отряд какого-то островного царька сиял позолоченными пластинчатыми доспехами, у другого воины были безо всякой защиты – в кожаных штанах и голые по пояс, но с огромными круглыми щитами из многих слоев странного вида кожи, натянутой на раму. Зеваки любезно сообщили, что это легендарные бешеные воины, идущие по пути тотемной акулы, и кожа на их щитах человеческая. Пара сотен чернокожих лучников, выбритых до блеска и со спиральными татуировками по всей голове, тоже впечатлила. Многочисленные группы имперских дворян Тима поразили: в тяжелую броню были закованы не только всадники, но и лошади. О приближении этих передвигающихся крепостей можно было догадаться издалека – по сильному грохоту, издаваемому латами даже при тихой езде. Железа на одного всадника уходило столько, что хватило бы на полную экипировку и вооружение сразу четырех воинов-накхов.
Прокормить такую ораву непросто: сотни тысяч людей и лошадей – это тебе не мелкое становище. Телеги с продовольствием и фуражом шли непрерывным потоком, но все равно в лагере постоянно возникали проблемы со снабжением. Слишком уж огромна эта сборная армия, да и растет с каждым часом. Расти до бесконечности невозможно – рано или поздно наступит момент, когда солдаты начнут голодать или от скученности и антисанитарии вспыхнет эпидемия. Не зря имперские врачи в каждый угол суют свои носы, заставляя солдат пить какие-то подозрительные настои и порошки, или окуривают уборные вонючим дымом.
Приближается непростой момент – вот-вот армия выступит на север. В ветреном горном проходе разгорится такая битва, какой в этом мире уже тысячи лет никто не видел.
Тим, как и многие в его возрасте, частенько грезил о подвигах, но лезть в битву не стремился. Записываясь в армию Ании, он рассчитывал на другое – на тихую короткую службу и комфортную дорогу в Империю. Драться за Империю он не собирался.

Глава 18

Вечером в Ревущем проходе опять разгулялся знаменитый местный ветер. До урагана далеко, но находиться на вышке сейчас было некомфортно – ветер до кожи доставал, несмотря на теплое пальто. Но черный человек не реагировал на погодные неурядицы – неспешно, без суеты делал свое дело.
Устройство, собранное с таким трудом, получилось далеко не компактным, да и весило изрядно – инженеры целый день потеряли, затаскивая его на эту высоту. В Хабрии, на тренировочном полигоне, где их четыре месяца тренировали монтировать эту вышку, все выходило гораздо быстрее. Но там не было этого проклятого ветра и этой сырости, царящей в вечной тени гор.
Если ветер и дальше будет усиливаться, как бы вообще вышку не завалило – даже сейчас раскачивается ощутимо, несмотря на туго натянутые тросы. Может, зря с ней вообще связались? Эффект, конечно, выйдет максимальный, но устройство-то всего одно – рисковать им нежелательно. У них имеется единственный шанс – и глупо будет его упустить из-за особенностей местной погоды.
В любом случае ничего уже не изменишь – утром имперцы пойдут в атаку. Ничего уже не переиграть. Принц Монк если что-то решит окончательно, то это действительно окончательно. Неудобный срок. Око может уйти за горизонт, и без наземной команды активацию не осуществить. В принципе выкрутиться можно, но вот как определить нужный момент? Ведь камеры спутника картинку демонстрировать не будут – можно опоздать или, наоборот, поспешить. Это существенно снизит ожидаемый эффект, а забывать про единственный шанс нельзя.
Активировать придется самостоятельно, наблюдая за приближением удобного момента своими глазами. Хотя если все случится в оптимальное время, под оптикой Ока, то он успеет укрыться. Если нет – то не успеет.
Да можно и не укрываться – от электромагнитного импульса здесь не спрятаться, а для него это будет похуже простой смерти. Ему не страшно – он ведь делает то, что должен делать. Целое будет довольно. Жаль, что, несмотря на подготовку, в финале всплывают многочисленные недочеты. Из-за этого придется пожертвовать частью Целого – шансы на спасение у него минимальны. Плохо, что все уповали на новое Око – кто же знал, что запуск окажется неудачным и спутник не сумеют вывести на расчетную орбиту. Надо было заранее подумать о запасном варианте. О нормальном запасном варианте – без смертника.
Он шел сюда собирать жертвы, а не жертвовать собой.
Пластина очередного предохранителя осталась в ладони. Это одиннадцатый – осталось еще три. Затем тест приемника, и только потом можно будет нажать на взрыватель, загоняя его в боевое положение. После этого он спустится вниз, а инженеры уберут лестницы и стянут лебедочный трос. Все – теперь никто не должен попасть на вершину вышки. Смерть, затаившаяся в пузатом цилиндре, будет дожидаться своего часа в одиночестве.
В ладони звякнула очередная пластина. Четырнадцатый предохранитель.
Последний предохранитель.

* * *

Этой ночью не спали многие. Не спал черный человек, занимаясь активацией страшнейшего устройства, размещенного на высоченной вышке посреди Ревущего прохода. Не спали дозорные двух армий, замерших друг напротив дружки в ожидании неминуемой развязки. Не спали многие солдаты – кого-то мучила бессонница, кто-то не мог успокоиться, терзаемый неприятными предчувствиями, другие под покровом темноты занимались незаконной деятельностью. Офицеры тоже спали далеко не все – кто-то предавался пьянству и разврату в лагере шлюх, другие, наоборот, выполняя свой долг, спешно заканчивали последние приготовления к утреннему бою.
Кетр Хабрии тоже не спал. Да и как здесь уснешь, если завтра решится все. Завтра он станет победителем. А если не победителем, то жалким изгоем. Он хорошо начал, но прекрасно понимал – сил для подавления военной мощи Империи и ее союзников у него нет. Они долго раскачиваются, но свой лимит времени и везения он уже выбрал – раскачались. И не поможет ему новое оружие – лишь замедлит крушение. При классическом развитии военной кампании у него судьба одна – поражение за поражением и бесславное бегство с захваченных позиций. А потом и дальше…
У него лишь один шанс, и этот шанс сыграет завтра.
Или не сыграет.
Фока не любил ситуаций, из которых был всего лишь один выход. Сейчас он оказался именно в такой – поражения он допустить не может, а выигрыш зависит не от него. Союзники до этого ни разу его не подводили, да и он не пытался их обмануть – слишком уж многое на них завязано. По идее, не должны подвести и сейчас. Но с другой стороны, все их расчеты и советы разбились о действительность войны. Порох, запасы которого создавались годами, улетучивался со столь дивной скоростью, что оторопь брала. Взрывчатая начинка для снарядов, ракет и мин диверсантов поставлялась с севера, через ушастых союзников. С этим каналом тоже не все ладно – объемы не уменьшились, вот только этого решительно не хватало, а старые запасы вышли. Так как изготавливать начинку мастера Хабрии не умели, становилось тоскливо. Нельзя сказать, что без нее воевать невозможно, но вот в плане удобства плюсов немало.
Фока уже начал сожалеть, что начал войну именно сейчас. Еще два-три года – и он бы наладил производство селитры и обязательно выбил бы из новых союзников немало лакомых секретов. Рецепт взрывчатки, конструкцию взрывателей для ракет и детонаторов для мин, отравляющие вещества, способные удушить целый полк одной ракетой, эффективные яды, пары капель которых хватало для отравления водопоя. Он не дурак – он понимал, что многие тайны ему попросту не хотели выдавать, но также понимал, что в его услугах нуждались, и ради выполнения договоренностей эти люди были готовы почти на все.
Или не люди?
Да какая, в сущности, разница – он готов был хоть со всеми демонами нижних миров сотрудничать, лишь бы они помогли ему сокрушить Империю. Раз им так нужна эта изуверская жертва, то никуда не делись бы – со временем выдали бы немало своих секретов. И так уже много чего успели выдать: отличные ружья – гладкоствольные и нарезные, пороховая артиллерия крупных калибров – корабельная и полевая, тактика массовых диверсий с применением мин, зажигательных веществ и ядов, ракеты и снаряды, начиненные взрывчаткой и удушающими газами, доктрина информационной борьбы, методики психологической и физической подготовки армии к войне. Немало полезного Фока почерпнул от новых союзников, очень немало.
Но хотелось большего.
Если союзники не подведут и завтра, он будет им очень обязан. Очень. Ведь если так, то завтра армия Империи потеряет свою силу. Лучшие части стянуты сейчас к Ревущему проходу, и если все пройдет как надо, то завтра они перестанут существовать.
А с союзниками Империи по Альянсу и разными ополченцами Хабрия расправится и без посторонней помощи. Главное – переломить хребет регулярной армии. Без этого надежды на победу нет. Не столь уж многочислен этот «хребет», но вот его качество и способность к консолидации сил превращают костяк имперской силы в главную проблему.
Сработает их замысел или нет? А если не сработает? Нет, лучше о таком варианте даже не думать – это конец всему. Оказаться под ударом Империи на чужой земле, имея в тылу неумиротворенные земли, населенные гнусными нурийцами…
Хуже не придумаешь…
Вот как можно уснуть, если голову забивают подобные мысли?
Люди, окружающие кетра, прекрасно знали обо всех нюансах его настроения – это ведь была часть их работы. Вот и сейчас он не удивился, когда, несмотря на поздний час, в шатер запросто вошел офицер и, коротко склонив голову, по предельно упрощенному армейскому церемониалу отрапортовал:
– Кетр, простите, что тревожу ваш покой в столь поздний час. Но у нас важный гость. И он просит немедленной встречи. Он настаивает именно на немедленной – утром для него будет слишком поздно. Он пришел из северных лесов – прибыл с обозом. Мы осмелились вам это сообщить. Простите.
– Не вините себя – вы поступили правильно. Я ведь все равно не сплю и не собираюсь спать. Северные гости – это желанные гости, ведите его сюда. Если он голоден, распорядитесь об ужине – я буду не против, если он поужинает в моем шатре, как приказывают законы хабрийского гостеприимства.
– Да, кетр, я узнаю у него и распоряжусь.
Ждать пришлось недолго – офицер завел в шатер гостя и встал правее выхода. Этого зайца Фока видел впервые, хотя, возможно, заблуждается. Слишком уж много среди них таких вот высоких стройных мужчин неопределенного возраста, с затуманившимися зелеными глазами. Хотя нет – этого он бы точно запомнил. Высокомерие из них так и прет, а здесь к нему примешивается нечто странное – гость явно сильно обеспокоен.
Кетр впервые видел взволнованного зайца – обычно они непроницаемы, будто мраморные изваяния.
Заяц представился:
– Я Малькатиллен, эйларис Изумрудной рощи, отец всех ее домов и сын всех ее родов.
Фока с трудом сдержался, чтобы не присвистнуть. Насколько он понял, его посетил очень непростой заяц – практически император этих древних созданий. Это, конечно, утрированно – в их чрезвычайно запутанной иерархии места для лица с полномочиями императора попросту не существовало. В любом случае особа невероятно серьезная – даже для заключения договоров зайцы присылали представителей на несколько порядков попроще.
Что ему здесь понадобилось? И почему он явился без подобающей ему свиты, будто последний из зайцев?
– Я рад приветствовать вас. Простите за скромный прием – мы не ожидали приезда столь дорогого гостя, да и обстановка военного лагеря не благоприятствует нормальному хабрийскому гостеприимству. Присаживайтесь на любое удобное вам место. Зовите меня просто – кетр. Ведь мы здесь одни – можно не усложнять себе жизнь церемониальными тонкостями.
Малькатиллен выразительно покосился в сторону офицера.
Фока улыбнулся с максимальным радушием:
– Не обращайте внимания – считайте, что его нет. Мои охранники – это самые надежные люди в мире: ни одного слова, сказанного здесь, он никогда не выдаст. Несколько лет назад одного из моих людей выкрали враги, надеясь под пыткой выведать у него немало тайн. Но этот мужественный человек откусил себе язык и, ничем это не выдав, на глазах у похитителей сумел незаметно истечь кровью, попросту ее проглатывая. Так что можете смело считать, что мы здесь одни. И вы не подумайте, что вам не доверяют. Просто у охраны есть несколько правил, которые она не нарушит никогда, даже если я самолично буду это приказывать. Одно из таких правил – я никогда не должен оставаться наедине с посетителями, гостями или иными личностями. Простите за пикантные подробности, но даже с женщинами я полностью уединяться не могу. Неудобно, конечно, зато до сих пор жив, и никто не обижается на присутствие таких вот ребят – абсолютно все в одинаковом положении.
Заяц, выслушав длинный монолог Фоки, видимо, смирился с присутствием свидетеля, присел за стол. Чуть нервно пояснил:
– Разговор серьезный и не для посторонних ушей.
– Разумеется, здесь все и останется. Может, ужин с дороги или хотя бы вина?
– Я пришел не есть и не пить. Я пришел говорить. Говорить с вами.
Странный какой-то заяц. Обычно эти типчики в первое мгновение разговора ухитряются морально тебя оплевать с ног до головы, показывая, что ты червяк навозный, а они боги небесные. Этот же держится почти как человек – ни малейших попыток выпятить свое «я» на высоту величайших гор мира.
– Ну что же, тогда я вас слушаю. Но если что – не стесняйтесь, а то мне, право, неудобно за такое негостеприимное поведение.
Заяц, пристально уставившись в глаза Фоки, сообщил:
– Я знаю, что будет завтра.
– Вы о чем?
– О жертвоприношении.
– Ах вот о чем. Вы пришли на него полюбоваться? Не советую – наши общие друзья не рекомендуют находиться рядом в тот момент, когда все произойдет. Там что-то вроде яда, надолго заражающего местность, я не совсем…
– Я пришел не любоваться на жертвоприношение, – бесцеремонно перебил Фоку заяц. – Я пришел уговорить вас от него отказаться.
– Шутите? – удивился кетр. – Мы готовились к этому несколько лет – еще до полудня все должно закончиться. Что за новости? Да и наши друзья не говорили ни о каких отменах – один из них уже уехал на место заканчивать подготовку.
– Я все понимаю. Вам эта жертва выгодна – ведь ваши враги лишатся армии. Но понимаете ли вы, что на самом деле произойдет, когда все эти люди умрут?
– Будет масса трупов – нам придется их сжигать и закапывать несколько дней, иначе не избежать эпидемий.
– Вы уклоняетесь от ответа. Или не знаете его.
– Почему не знаю? Знаю. Но я человек, от религии далекий. Все эти ритуалы для меня не более чем формальность – я хожу в храм, чтобы народ не считал меня полным безбожником. Ради успокоения умов можно пожертвовать крохами своего времени. Церковь, которая… гм… практикует несколько необычные ритуалы, причем тайные, – это все равно просто церковь. Разницы между умерщвлением одного человека и миллионом людей нет – и то и другое просто ритуальные жертвы. Мне не раз доводилось выделять им преступников и разный сброд, которых они уничтожали тысячами. Однажды даже взглянул на это. Скотобойня – грязно, скучно и противно. Если они считают, что им нужна столь огромная жертва, и готовы за это заплатить, я только «за». Тем более что в данном случае мне это действительно выгодно.
Заяц недоверчиво покачал головой:
– Я вам не верю. Вы – умный человек и должны понимать, что сейчас это будет не просто жертва. Жрецы во все времена любили дешевые фокусы, но готовить один свой трюк годами… Зачем? Ради единственного мига величия? Да пусти они эти силы на обычную деятельность, таких мигов вышло бы множество. А новое оружие? Новые способы ведения войны? Не слишком ли много у них странного – вы не находите? А ведь время идет, скоро утро, я должен вам объяснить все – хотите вы этого или нет. Доверьтесь мне – я вам покажу.
– Простите, я вас не понял? – чуть настороженно уточнил Фока.
Заяц начал его беспокоить. Уж не сумасшедший ли он?
Малькатиллен протянул к Фоке руки:
– Кетр, просто прижмите свои ладони к моим и зажмурьте глаза. Вы мысленно перенесетесь в место, откуда я смогу вам показать то, ради чего я сюда пришел. Не беспокойтесь – это не опасно. У моего народа способность к послевидению не редкость, и еще никто от этого не пострадал.
Не будь перед ним заяц, Фока вряд ли бы решился на такое, но с ним… С этими союзниками надо вести себя очень аккуратно, даже если они несут околесицу и требуют непонятно чего.

* * *

Принцу Монку тоже не спалось, да и вообще он не любил ложиться рано. А сегодня вовсе не ляжет – утром начинается долгожданное наступление, и он этого не пропустит.
Коротая последние тихие часы, принц занимался серьезным делом – выслушивал доклады людей, проделавших немалую работу. Так уж получилось, что до этой ночи времени на них у него хронически не хватало и приходилось довольствоваться урывочной информацией. Но сейчас он все наверстает.
Тиодас Мартьюн начал свою карьеру как простой часовщик в захудалом провинциальном городишке. Там бы он, возможно, ее и закончил, если бы не вмешательство случая – одно из его изделий сложными путями добралось до Столицы, попав в руки придворного аристократа. Тот пришел в восторг от хитроумных часиков, смонтированных в ажурном перстне. Единственное, что его не устроило, – дешевизна использованных материалов. Перстень из простого серебра, хоть и с узорами, но без дорогих камней – обычные стразы. Граф отдал невзрачное украшение ювелиру, попросив его «пересадить» дивный механизм в более подходящее украшение. Увы, золотых дел мастер ухитрился что-то сломать и, к великой досаде, устранить поломку не сумел.
Странно, но столичные часовщики тоже не смогли помочь. Они лишь качали головами и заявляли, что вообще не верят в работоспособность столь необычного изделия. Граф к тому времени окончательно сбрендил из-за этих часов и, потратив немало сил, ухитрился добраться до провинциального изобретателя, пройдя по длинной цепочке продавцов, покупателей и воров, чьими стараниями скромный перстень оказался в Столице.
С тех пор дела Тиодаса резко пошли в гору – сперва посыпались многочисленные заказы, один выгоднее другого. Затем пришлось перебираться в Столицу – поближе к главным заказчикам. Следом женитьба на дочери не последнего гильдийца, а следовательно, родство с первыми людьми города – это очень упрощает жизнь делового человека. В данный момент у Тиодаса, помимо крупной часовой мастерской, имелся свой стекольный заводик, несколько мельниц и кузнечная мастерская. Он на свои средства содержал известную публичную галерею, в студиях которой создавали свои картины нищие художники. А еще он был введен в узкий круг поставщиков императорского двора и занимал профессорскую должность в университете – преподавал студентам механику и оптику. Тиодас обладал золотыми руками, уникальной памятью, дивной работоспособностью и неуемной любознательностью. Он знал, наверное, все диалекты общего языка и островных наречий, разбирался во всех естественных науках, баловался скульптурой и живописью, писал стихи (весьма недурственные), регулярно вскрывал трупы казненных преступников, разработав на этом материале способ лечения сложных переломов.
Неудивительно, что именно ему Монк поручил заниматься изучением новейшего вооружения хабрийцев. Он позволил Тиодасу набирать себе в помощники кого угодно, наделил средствами и полномочиями, в работу не вмешивался и не давил. Он знал этого гения прекрасно: тот и без понуканий землю носом будет рыть – лишь бы разгадать секреты этих смертоносных игрушек. Любопытство ученого было безграничным.
Сегодня у Тиодаса был звездный час – принц, похоже, готов слушать его целую ночь. Гений нуждается в благодарных ушах – ученый был в ударе, иной раз даже в словах от радости путался.
– Ваша светлость, взгляните сюда. Мой помощник отполировал этот участок корпуса, а затем протравил его кислотой. Видите характерный рисунок? Это не ручная ковка – это сделано механическим молотом, ударившим по листу, размещенному над формой. Ради штучных изделий никто не будет возиться с изготовлением форм и штампов – это массовое производство. У нас так в военных мастерских кирасы изготавливаются и разные детали для брони.
– Тиодас, я и без того знаю, что этих ракет у них далеко не три штуки. Ближе к делу – удалось разгадать их устройство?
– Да, мы знаем об их боевых ракетах очень многое. Общая схема у них не отличается от тех штук, что в Столице по праздникам запускают. Вот здесь располагается огневой движитель на пороховом топливе, а вот здесь, в верхней части, – сам снаряд. Ракеты, которые нам принесли солдаты, разделяются на три вида – по типу снаряда. По непроверенным сведениям, есть еще четвертый тип ракет, из которых при падении валит удушливый пар, способный убивать. Так ли это на самом деле, мне неизвестно, но даже если так, думаю, движитель в них аналогичный. Он у всех одинаков – порох вот в таком цилиндре. Причем порох интересный – он как бы спрессован и пронизан многочисленными отверстиями. Взгляните вот на этот кусочек.
– Похоже на солдатский хлеб, червями изъеденный, – хмыкнул принц. – Порох что, слежался или он у них мокрый?
– Совсем нет – его специально таким сделали. Мы предполагаем, что таким способом добиваются равномерного сгорания и устойчивой тяги – ведь без этого меткость будет хуже. Но точно еще не знаем – слишком мало материалов, да и времени у нас было немного.
– Ладно, про двигатели понятно, а что там за три типа снарядов?
– С первым все просто – это банка с зажигательным составом. Точный рецепт еще предстоит выяснить, но мы уже обнаружили в нем селитру, нефтяные вещества и земляной воск, что тоже добывается вместе с нефтью. Сама банка изготовлена из керамики и по этим вот канавкам опутана фитилем, конец которого уходит к движителю. После удара о землю банка разбивается, и содержимое воспламеняется от искр движителя или фитиля. А вот два другие типа более интересны. Взгляните на этот вот цилиндр – его притащили с поля боя, где под ракеты попали наши солдаты. Еще оттуда же притащили вот что… – Тиодас показал на кучку угловатых железных стержней и какие-то металлические диски с отверстием посредине. – Мы также изучили раны, полученные солдатами, – часть этих стержней извлечена как раз из ран. А вот кираса, на ней видны свежие царапины и вмятины – мы считаем, что их оставили эти стержни.
– Но не пробили – арбалетный болт больше урона наносит.
– Совершенно верно – кирасы и шлемы этими стержнями не пробивались, а один стержень застрял в коже щита. Нам не удалось получить целой ракеты с таким зарядом – приходится рассуждать, не повидав главного. Но мы почти не сомневаемся, что цилиндры – это корпусы зарядов, а стержни – начинка. Под дисками размещается пороховой заряд: воспламеняясь в конце полета, он выталкивает диск из цилиндра, и тот, разумеется, при этом вышвыривает стержни вперед, по ходу движения ракеты. В итоге на наших солдат обрушиваются вот эти вот железяки. Кстати, убивают они редко, а вот скверных ран от них хватает.
– Стоп! – поднял принц руку. – Я правильно понял? Ракету пускают в сторону наших войск. Она подлетает к солдатам и выпускает в них кучу этих вот стержней? Или это происходит сразу, когда запустят?
– Нет, все верно – стержни вылетают перед целью. Если это произойдет раньше, они не причинят вреда – быстро потеряют скорость. Их ведь разгоняет движитель ракеты, ну и еще заряд пороха, который выталкивает содержимое стакана. После этого они начинают тормозиться о воздух и быстро становятся безвредными.
– Это чепуха – не ожидал я от вас подобных глупостей. Надо чуть ли не до шага высчитать расстояние до противника, что непросто. Причем ракеты поставить придется именно на необходимой дистанции. Это все равно что иметь катапульту, способную посылать снаряды ровно на четыреста шагов – ни шагом больше и ни шагом меньше. Кому такая нужна?
– Вот именно! Мы также озадачены – очень хотелось бы посмотреть на такой заряд до разрыва. Мы считаем, что хабрийцы применяют механизм, который позволяет проводить выброс содержимого цилиндра на заданной дистанции, незадолго до падения. Допрос пленного это косвенно подтвердил. Он не имел дела с ракетами – просто возничий при инженерах, работающих с ракетами. Он сообщил, что такие снаряды они называли «шрапнель», а перед запуском им «ставили дистанцию» и еще про какую-то трубку при этом говорили. Трубка, кстати, внутри цилиндра присутствует, но к чему она там, мы еще не поняли. Больше из него ничего путного вытрясти не удалось, но…
– Передайте его моим ребятам – они наверняка узнают абсолютно все, что ему известно, – перебил ученого принц.
– Хорошо, – нервно кивнул внезапно побледневший Тиодас. – Вот, собственно, по второму типу снарядов и все. На данный момент ничего другого сказать не могу.
– А третий?
– Тут материал побогаче, – оживился ученый. – Нам досталась невзорвавшаяся ракета и множество осколков от взорвавшихся. А еще мои помощники изучили следы взрыва. Мне жаль, но продемонстрировать вам я могу лишь осколки. Остатки невзорвавшейся ракеты могут хранить опасность – мы там еще не все поняли, да и в том, что поняли, не уверены. Так что я не осмелился рисковать вашей безопасностью.
– Опять загадки?
– Они самые, – вздохнул Тиодас. – Движитель такой же, как я и говорил. А вот снаряд – особенный. Судя по найденным осколкам, такой тип ракет при падении производит очень сильный взрыв. Корпус снаряда при этом разрывается на куски, и обломки разлетаются по сторонам, калеча людей и животных. Грохот при этом такой выходит, что выжившие, бывает, глохнут. У раненых, оказавшихся близко к взрыву, лопаются барабанные перепонки, из носа, ушей и глаз случаются кровотечения. У многих симптомы сильного сотрясения мозга или чего-то на него похожего. Людей, бывает, швыряет силой взрыва с такой жестокостью, что происходят повреждения внутренних органов. Раны от этих ракет выходят скверные, а еще они сильно пугают лошадей громкими взрывами – наша кавалерия это оружие очень невзлюбила. Первоначально мы думали, что снаряд набит порохом, хотя и чудно так считать – что же это за порох такой сильный? Очевидцы рассказывали о том, как обозные телеги кувырком летали, – и это надежные очевидцы. Когда нам принесли поврежденную ракету, не разорвавшуюся при падении, мы осторожно разобрали снаряд. Он состоял из двух частей. Нижняя похожа на сужающийся кверху чугунный цилиндр, и она была не порохом засыпана, а забита какой-то плотной массой. Воск грязный напоминает по внешнему виду. Верхняя часть – это маленький конус, накручивающийся на нижнюю часть с помощью резьбового соединения, устроенного в медной вставке. Вещество, слагающее основную массу снаряда, нам уже знакомо. Точно такое использовали бандиты для уничтожения мостов и сооружений – несколько брусков этой массы нашли у схваченных.
– Да, помню. Вы разобрались, почему они не взрываются?
– К сожалению, нет. Но кое-что поняли. Это вещество по силе гораздо сильнее пороха. Но при контакте с огнем взрыва не происходит. Первый раз сумели взорвать его случайно. Мой помощник поджег образец на печной лопатке и, пока кусочек этой массы горел, выставил его в окно, чтобы при ярком свете изучить процесс горения. При этом он случайно его уронил, и горящий комок упал с высоты второго этажа, взорвавшись при этом с громким хлопком. Мы в разных вариантах это повторили, добившись повторных разрывов. Мне кажется, что при простом горении этому веществу для взрыва не хватает воздуха – оно как бы тлеет, вместо того чтобы пылать. Если его поджечь и направить струю воздуха или просто кинуть с высоты, что также увеличит вентиляцию, горение начинается принципиально иное – со взрывом. Но это предположение не объясняет конструкцию ракетного снаряда. Там нет следов горения, что разумно: трудно было бы контролировать начало взрыва. Мне кажется, секрет этот скрыт в верхней части. Этот маленький конус я отдал разбирать своему помощнику. К сожалению, во время работы произошел взрыв – он лишился нескольких пальцев и получил ранение головы, отчего скончался спустя несколько часов. Остатки разорвавшегося конуса мы тщательно собрали, обыскав все углы, но ничего понять не смогли – кусочки корпуса, непонятные клочки и стальной шарик. Как оно работало, мы так и не поняли. Удалось у пленников выяснить, каким образом они взрывали мосты?
– Нет. Взрывчатое зелье, которое вам передали, стража нашла на опоре одного из мостов. Его собирались взрывать, но не успели. С пленниками тоже не повезло – или запираются, хоть на стружку их режь, или простые мордовороты, не умеющие работать с этими подлыми штуками. Пару их групп удалось окружить, но они не сдались в плен – взорвали себя, не оставив нам ничего для изучения.
– Жаль… Думаю, раз мост уцелел, заряды не успели полностью подготовить. Наверное, к ним надо было еще подсоединить такие же конусы или их заменители. Знать бы, что там внутри было…
– Узнаете еще – думаю, мы немало разных ракет еще захватим, вам надолго хватит изучать.
– Увы, ваша светлость, уже несколько дней мы не получаем новых трофеев.
– И не получите – хабрийцы практически прекратили обстрелы. Или у них заканчиваются ракеты, или готовят очередную омерзительную пакость… Кстати, мне докладывали, что ядра, которые выпускают их огромные пороховые трубы, тоже иногда взрываются, калеча осколками всех вокруг.
– Да, мне тоже это сообщали, но, к сожалению, ни самих снарядов, ни их осколков мне видеть не довелось.
– Будем надеяться, что завтра удастся захватить что-нибудь новенькое. Скажите, Тиодас, вы, как человек, знакомый с техническими новинками, сталкивались с подобным раньше? С такими отличными пороховыми трубками разных размеров, боевыми ракетами, прессованным порохом, странной взрывчатой массой?
– Ваша светлость, я много чего в своей жизни перевидал, но то, что встретил здесь… Да это ни в какие рамки не укладывается! Ракеты, которые несколько лет назад степняки использовали на побережье Эгоны, совсем другие. Они летели недалеко, часто вообще не долетали до городских стен или разваливались в воздухе. Лишь дружный запуск сотен этих штук приводил к пожарам. Пороховые трубки, которые иногда используют столичные злодеи, – это совсем другое. Чтобы произвести выстрел, они в одной руке держат трубку, в другой тлеющий фитиль. Мало того что неудобно, так и разрываются неказистые трубки частенько, калеча своих хозяев. А пули, бывает, в шерстяной одежде жертв застревают, оставляя на теле лишь неопасный ушиб. У нас эту опасную забаву даже оружием не считают – баловство нищих бродяг, у которых средств на что-то более приличное не хватает. А здесь что? Стрелять не сложнее, чем из арбалета, а то и попроще. Для выстрела вообще не нужно таскать с собой источник огня – отличное огниво совмещено с оружием. Стволы крепкие, цельные и явно сделаны в мастерских с применением особых машин – диаметр у всех одинаков, как и длина. Нечего и мечтать такой разорвать зарядом – качество изумительное. А свинцовые пули не то что одежду – доспехи пробивают стальные. Я наблюдал кирасу, пробитую навылет. Не совсем навылет – грудь пробило, затем пробило тело, и на задней части осталась здоровенная вмятина. Как хабрийцы смогли создать столь совершенное оружие за считаные годы? Ведь всякое развитие – процесс постепенный: от простейших пороховых трубок должен прослеживаться путь к этим грозным изделиям. Но прослеживать нечего – никто и никогда не пытался развивать это никчемное оружие. Зачем с ним связываться, если есть отличные арбалеты? Арбалетчик представляет для мага угрозу, а головорез с пороховой трубкой ничем угрожать не сможет. Даже будь их тысячи – маг просто-напросто устроит фейерверк с помощью их запасов пороха, не подпустив их на дистанцию стрельбы. И к чему мы пришли? Трубки, которыми вооружены стрелки Фоки, пострашнее арбалета будут. Мало того что бьют очень далеко и точно, так еще каждая защищена неплохим амулетом, вделанным в дерево приклада. Маг, конечно, с ним быстро расправится, вот только на это силы уйдут и время, а ведь хабрийцы смотреть на это не станут – пока будут зажигать одного, остальные начнут стрелять.
– Кстати об этих амулетах – вы разобрались, из чего их изготавливают?
– Ваша светлость, разобрался. Но понятия не имею, как они подобный фокус сумели осуществить. Это ведь обычный горный хрусталь, нарезанный пластинами и весьма небрежно отшлифованный. Да эти амулеты вообще не должны работать, но работают – способны легко выдержать средней силы однократное воздействие. Нашим магам подобные амулеты не опасны, но не в этом случае – ведь они не на офицерах, а у рядовых солдат. Тысячи амулетов – это уже очень серьезно. И как этому противостоять, мы пока не знаем. Хотя кое-какие идеи у нас имеются…

* * *

Только что Фока сидел в своем старом походном шатре, ощущая ладонями жар кожи Малькатиллена. Миг – и все исчезло, темнота. Кетр не успел даже испугаться, как мир вновь налился светом. Но шатра больше не было.
Владыка Хабрии находился в великолепном лесу. Раскидистые деревья с густой кроной окружали маленькую зеленую полянку – на одной ее стороне стоял Фока, на другой Малькатиллен. Между ними отблескивала вода огромной лужи – почти маленькое озеро. Обе луны и странно яркий Шрам светили достаточно – на деревьях можно было каждый листик рассмотреть. В траве стрекотали сверчки, в чаще вскрикивали ночные птицы, на берегу лужи квакали лягушки, многочисленные летучие мыши кружились над головами, иной раз проносясь в опасной близости. Но при этом кетр не чувствовал запаха леса – ноздри продолжал щекотать запах сгораемого китового жира в светильниках шатра. Лишь это выдавало, что перед ним иллюзия, навеянная искусством древних существ.
Заяц, будто читая мысли своего опешившего спутника, пояснил:
– Да, все это не по-настоящему – иллюзия. Но иллюзия отображает реальность – мы стоим в месте, которое действительно существует. Все вокруг до последнего листочка выглядит так же, как и в день вашего рождения. Это было хорошее место – я провел здесь немало приятных часов. И очень долго проживал неподалеку отсюда.
– Приятное место. Лес из тех, в которых душа радуется. Одобряю ваш выбор. Надеюсь, вы проведете здесь еще немало приятных часов. Только мне непонятно – что вы этим хотели объяснить?
Малькатиллен указал рукой на опушку:
– Повернитесь сюда и смотрите. Пока я не скажу, не оборачивайтесь. Сейчас вы увидите это же место, но таким, каким оно выглядело четыре недели назад. Вам это следует увидеть – словами подобное не объяснить.
Вновь темнота, а в следующий миг опять свет. Вот только уже не серебристый, а какой-то красноватый, с оттенком меди.
Лес исчез. Лишь уродливые обломанные пни, покрытые ошметками почерневшей коры, все еще напоминали о нем. На месте лужи осталось углубление, покрытое растрескавшейся коркой окаменевшего ила, на которой там и сям белели оленьи кости. Череп животного застыл посредине бывшего водоема, слепо таращась пустыми глазницами на Фоку.
Сверчки в траве больше не стрекотали, да и травы вообще не было – под ногами хрустящий крупнозернистый песок, а может, не песок, а комковатый пепел или шлак – кетру не хотелось это знать. Летучих мышей тоже не было, но высоко над головами в темном небе, по которому с невероятным контрастом тянулась полоса Шрама, носились красные искры. Светлячки? Фоке эти «светлячки» не понравились. Звуки, временами доносящиеся из глубин умершей чащи, ему тоже не нравились. Там кто-то предсмертно кричал и кого-то жрали. Жрали всерьез, без изысков – легко сокрушая клыкастыми челюстями кости и разрывая крепкие жилы. А еще там с шумом падало что-то огромное, и над всем этим непотребством висел тонкий противный писк – будто миллион комаров разом собрались возле ушей.
– Как видите, здесь произошли изменения, – грустно сообщил заяц.
Фока, завороженно изучая картину разрушения, уточнил:
– Пожар? Большой лесной пожар?
– Вы неглупы и прекрасно понимаете – это не пожар. Это идет он. Обернитесь, и вы увидите, откуда он идет.
Кетр обернулся с неохотой – интуиция подсказывала, что ничего хорошего он за спиной не увидит.
Интуиция не ошиблась.
Фока не сдержал испуганного возгласа. Заяц был прав: словами этого не объяснить. Такое действительно можно лишь увидеть. Как передать слушателю всю черноту той тьмы, в сравнении с которой самое пасмурное ночное небо покажется солнечным лучом на белой простыне? Как выразить словами ощущение множества равнодушных нечеловеческих взглядов, таращившихся из этой погибели? И странное движение, иной раз сотрясающее эту мглу, – будто исполинские стаи светлячков, возникнув из ниоткуда, с немыслимой скоростью уходят за горизонт, растворяясь там бесследно. Если бы смерть можно было увидеть, она бы, наверное, выглядела именно так.
– Что это? – просипел кетр. – Зачем вы мне это показываете?
– Вы – сильный человек, вам это зрелище не повредит. То, что вы видите, не имеет названия. Хотя мой народ, произнося слово «Север», имеет в виду именно это, а не сторону света.
Кетр Хабрии был неглуп:
– Так это великая язва Севера?
– Можно назвать его и так… Война, уничтожившая наш мир, оставила всем нам лишь крохи. Все Северное полушарие и значительная часть Южного выглядит сейчас именно так. Мы ютимся на клочках того, что нам оставили Древние и он – Север. Мы убиваем друг друга за жалкие огрызки нашего маленького мирка. Нам некуда расширяться, некуда идти, нам остается лишь существовать в ожидании своего конца. И то, что вы собираетесь сделать завтра, приблизит этот конец.
– Я вас не понимаю.
– Ваши новые союзники – часть этой тьмы. Я их называю Руками Севера, сами себя они называют частями Целого. Их существование – служение вот этому. С каждым годом наш мир становится все меньше и меньше. Север делает один широкий шаг в день, безостановочно двигаясь на юг. Так было всегда с того самого дня, как он возник. Сейчас он пожирает наш лес. Сперва полчища тварей, прикормленных тьмой, вторгаются на приграничные земли, убивая все живое, затем под жвалами паразитов погибают деревья и трава, перерождается почва, высыхают озера и реки. И в итоге становится тем, что вы видите, – вспаханной нивой, готовой принять нового хозяина. Его не остановить и не замедлить – один шаг в день. Он не остановится, пока не доберется до Южного полюса. И Намайилееллен умрет окончательно.
– Он… оно разумно? Что это?
– Да, разум в этом есть, если можно вообще называть подобное разумом. Мой народ – древний, и век наш долог – мы помним немало о временах, когда все это началось. Хотя всего знать не можем – слишком много рас тогда в этом участвовало, и у каждой были свои секреты, недоступные другим. Язвы еще не оскверняли лик Намайилееллена, климат был немного холоднее, Северное полушарие было обитаемым – именно там располагалась большая часть суши. Юг тоже процветал, но находился в подчиненном положении – расы, его населявшие, по сути, прислуживали развитым северянам. Мир тогда был огромен и доступен в каждом его уголке. В небе светило три луны, Шрама не было. Почему началась война, я рассказывать вам не стану – слишком много причин, причем знаем мы не обо всех, да и не очень важно это. Важно одно – в этой войне применили все. Абсолютно все. Оружие, которое по всеобщей договоренности никто и никогда не должен был использовать, было использовано. Странно, что от мира вообще хоть что-то уцелело – шансов на это было немного. Страна, в которой родился Север, была не из самых сильных. У них не было могущественных магов или великих изобретателей. И не было богатств, чтобы это купить. Но было желание добиться многого. Их ученые, развивая чужие идеи о множественности миров и сущности времени, совершили удивительное открытие. Они смогли обмениваться информацией с другими мирами и перехватывать объекты, перемещающиеся между ними. Представьте, что наша вселенная со всеми звездами и планетами – не более чем страница в толстой книге. И страниц этих множество. Ученые могли читать текст на любой из них и задерживать разный сор, что постоянно пытается перескочить через несколько листов.
Малькатиллен указал рукой на север:
– Это пришло из другого мира, а ум древних ученых смог его изменить, превратив в оружие. Оружие мерзкое – питается самой смертью. Чем больше страданий, тем быстрее оно действует. Оружие совершенное – все, до чего оно может дотянуться, становится его частью или умирает, наполняя его силой.
– Какой смысл в таком оружии? – не понял Фока. – Да будь оно у меня, я бы постарался его уничтожить, если это возможно. Зачем они использовали то, что пожирает все, и тебя в том числе?
– Мне тоже трудно это понять. Другая раса, другая логика… Возможно, им тогда не оставили выбора, и, погибая, они решили прихватить с собой всех. Или случайно все получилось. Ведь на Севере не сразу все стало таким – первоначально это было обычное пепелище. У себя вы на выжженных землях можете видеть, во что тогда превратилась северная половина мира. Где-то там, среди дымящихся руин уничтоженных городов, Север начал делать свои первые шаги. Его рождение было бурным – уцелевшие Древние, осознав, с чем столкнулись, пытались его остановить, лишь добавляя ему силу за счет своих смертей. Он тогда вырос стремительно, делая не по шагу в день, а гораздо больше – время это было богато смертями. Он питался агонизирующим трупом старого мира. Потом… потом некому стало его останавливать и некому кормить. Не будь той войны, может быть, что-то и получилось бы – Намайилееллен тогда был мудрее и могущественнее, не сравнить с нашими дикими временами. Я могу лишь гадать – мой народ сохранил только часть памяти, да и знать всего не мог. Север не различает добра и зла, он просто делает то, для чего его создали, – старается вобрать в себя все, до чего дотянется. Кетр Хабрии, твоя страна падет первой… она ведь на Севере человеческого мира. Но это произойдет не скоро: ведь один шаг в день – это многие века спокойной жизни. Но ты все можешь нарушить, если принесешь завтрашнюю жертву. В первые дни своего существования Север рос очень быстро за счет жертв войны. А теперь, за эти тысячелетия набравшись могущества… Я не знаю, что произойдет после такого массового жертвоприношения. Как я понимаю, в один миг умрут очень многие. Что это принесет Северу? Его задача – расширение, ему не интересны ритуалы, ему нужна только смерть, как пища. И вы его завтра накормите. Накормите досыта… Кетр Хабрии, возможно, уже послезавтра твоя страна превратится вот в это. А может, и весь Намайилееллен. Ты этого хочешь?
– У нас с ним… э-э-э… с ними заключен договор. И пока что они его не нарушали. И я не нарушал. Они дали нам оружие и знания – без этого мы бы не смогли одерживать свои победы. А теперь… Если все так страшно, то почему ты пришел один? Почему не пришли высокие вожди из твоего народа, чтобы подтвердить твои слова?
Заяц холодно улыбнулся – так, наверное, улыбается змея при виде мыши:
– Кетр Хабрии, ты пытаешься выглядеть спокойным, как скала, но при этом в душе твоей далеко не все так спокойно. Вы, людишки, не умеете скрывать своих истинных чувств. Ты знаешь, что я говорю правду. Ты даже не заметил, что мы перешли на «ты». Давно ли ты к посетителям так обращался или терпел подобное отношение к себе? Ты боишься. И не знаешь, как сейчас поступить. Ты не хочешь помогать Северу, но хочешь продолжать пользоваться благами договора с ним. А так не получится – пришла пора сделать выбор.
– Да вы сами не лучше меня! – чуть не выкрикнул Фока. – Вы тоже ему помогаете! Вы привозите сильную взрывчатку для нашего оружия и детали разных механизмов – это передают вам с Севера. Мои люди знают, что вы и другие дела с этими, как вы их назвали, частями Целого ведете. Думаете, никто не знает про ваши махинации с живым товаром? Если вы действительно хотели бы его остановить, вы бы не стали ему помогать. Ведь, по твоим словам, как раз вы первые пострадаете – еще до моей Хабрии. Уже сейчас вам тесновато, и вы ищете для себя новые леса, отчего конфликт с Империей был.
– Кетр, мы слабы – мы дрогнули. Выбор был невелик – или нас уничтожат немедленно, или мы будем ему служить. Он не принимает другого – или ты с ним, или ты ему не нужен. А все ненужное он уничтожает. Да, мы виноваты, но не суди нас слишком строго. Хоть договор с ним несет нам выгоду, но пошли мы на него не ради этого. Мы просто боимся. И хотим прожить еще хоть немного. Каждый миг жизни бесценен – мы не можем ими разбрасываться. Вы, людишки, живете недолго и не можете оценить всей полноты дара жизни. У нас все не так – мы не можем себя лишить такого сокровища.
– Мне надоело на это смотреть!
Фока закрыл глаза и резко согнул руки в локтях. Сработало – когда он поднял веки, то увидел вокруг знакомую обстановку своего шатра и напрягшегося охранника у входа. Видимо, странные манипуляции зайца насторожили верного служаку.
Малькатиллен, с ожиданием уставившись в глаза кетру, тихо произнес:
– Решение за вами, владыка Хабрии. Я никогда бы не попросил человека об одолжении, но сейчас прошу – откажитесь от завтрашнего жертвоприношения.
– Тогда я проиграю войну, – устало сказал Фока.
– Да, проиграете. Но подарите Намайилееллену много веков жизни. Кто знает, может, за это время мудрецы найдут способ остановить поступь Севера или даже заставят его отступить.
– Вы не знаете, что будет. Может, вы заблуждаетесь и ничего страшного не произойдет.
– Не обманывайте себя: его задача – пожрать все, весь мир без остатка. Все его действия направлены в конечном итоге на достижение этого. От себя лично обещаю вам убежище в случае, если ваша страна будет захвачена. И я приложу все усилия, чтобы мой народ помог вам в вашей борьбе. Сделайте выбор. Правильный выбор.
– Оставьте меня – я должен подумать.
– Прощайте, кетр Хабрии. Я хочу верить в вашу мудрость. Мне ничего другого не остается. Не ошибитесь.
Это был самый странный заяц из всех зайцев, которых доводилось видеть Фоке.
И он сильно усложнил жизнь кетру – посеял в душе опасное сомнение.

Глава 19

Тим полдня занимался выпасом офицерских лошадок. Овса и сена не хватало, пастбища вокруг лагеря давно уже оскудели, так что ему пришлось нелегко. Поняв, что на вытоптанной земле животных не прокормить, он по наитию погнал их в ложбину меж высоких холмов, поросшую кустарником. Местами пробираться пришлось с приключениями, но в итоге он нашел там несколько маленьких полян с приличной травой. Лошади остались довольны и уходили оттуда неохотно.
Кроме травы Тим обнаружил там заросли спелой малины и земляники. Соорудив из коры парочку грубых туесков, он наполнил их ягодами и теперь спешил найти Эль, чтобы порадовать девушку этим редким лакомством.
Первым ему на глаза попался тупица Отонио. Толстяк, где-то раздобыв огромную лошадиную кость сомнительной свежести, неопрятно грыз ее за шалашом, в котором размещалась их группа.
– Добрый вечер, Отонио. Ты не знаешь, где Эль?
Здоровяк настороженно покосился на Тима, но, поняв, что тот не покушается на его добычу, смешно заморгал, натужно пытаясь понять, чего от него хочет этот вежливый юноша. Затем лицо его озарила улыбка ученого, совершившего великое открытие: до него дошло.
– Так ты Эль ищешь? Ну так она у забора сидит, на звезды смотрит. Она любит там сидеть. Она туда, подальше отошла, ей, наверно, наши ребята не нравятся, шумом своим смущают. Зато там к ней пришли ребята из имперского полка, пикинеры или мечники, я в них не разбираюсь. Они ей, наверно, по душе. Вот. Я только что ее видел, когда… Ну, в общем, дела у меня там были.
– Какие дела?! Кости на свалке у имперцев собирал?! Остолоп – они там к нашей знахарке пристают, а ты никому не сказал!
Тим, закинув в шалаш лук и колчан, поспешил к ограде, защищающей войско от вражеских лазутчиков и наскоков кавалерии. Возле нее не было ни навесов, ни шалашей, и люди там особо не лазили. Тихое местечко, лишь группки из ребят вроде Глипи любят здесь травить друг другу байки, щекоча нервы вероятностью вражеского обстрела. Не лучшие ребята здесь любят бывать… не лучшие… А уж сколько драк уже произошло между анийцами и имперцами – не сосчитать.
Эль стояла, прижавшись к изгороди, перед нею возвышались два имперских солдата. Тим, еще не слыша, о чем они говорят, понял – сейчас придется драться. Драки среди солдат – дело обычное, и офицеры на это смотрят снисходительно, если не попадаться им на глаза. Но если кто-то при этом схватился за оружие и ранил или вообще убил, то такого судят быстро и жестоко – отправляют на виселицу. Тим не сомневался, что в бою с оружием он легко разделается с парой подобных противников – без щитов и доспехов они опасности для накха не представляют. А вот насчет рукопашной… Кто знает, насколько сильны они в драке? До этого Тиму сталкиваться с имперцами не приходилось – все стычки без него начинались и заканчивались.
Жаль, что он не догадался сразу бежать к Глипи – с товарищами тут было бы проще.
– Красотка, тебя никто у вас там давно не ублажает, раз тут одна гуляешь, – насмешливо сообщил один из солдат, явно продолжая давненько начатый разговор. – Они, наверное, боятся тебя, думают, раз ты знахарка деревенская, то можешь плохое сделать, если обидишься. А вот мы знахарок не боимся: настоящие маги есть лишь в Империи, все остальные – просто шарлатаны или травники. Так что приголубим тебя охотно.
Второй при этом потянулся рукой, но получил отпор – Эль хлестко врезала по ней ладошкой и сочувственно произнесла:
– Вас, я так понимаю, тоже никто давно не ублажает, раз вы, оставив своих любовников, пришли сюда. Вы немного не дошли – пройдите чуть дальше, там сидит Глипи с друзьями, они любят делать приятное имперцам, обделенным мужским вниманием.
– А ты у нас с коготками – мне такие нравятся, – хохотнул первый солдат. – Накус, прижми-ка эту ведьмочку к изгороди, а я ей подол задеру. Посмотрим, что у нее там, и покажем ей, какая ласка нам по душе.
Приближение Тима мерзавцы прозевали, а он даже не подумал играть в благородного, предупреждая их о своих рыцарских намерениях. Вступать с ними в беседу тоже счел лишним – к чему время тратить на разговоры, когда надо действовать? Да и о чем с дураками говорить – они даже рот жертве закрыть не догадались. Один ее крик – и сюда сбегутся все желающие подраться, а среди анийцев таких всегда хватало. Солдаты, надвигаясь на девушку, не заметили, как за их спины скользнула нехорошая тень. Первый, самый болтливый, приглушенно крякнул, когда развернутый кулак впился ему в почку. Тим ударил хитрым способом – этому его научил еще Мокедо. Ладонь выпрямляется, пара фаланг сгибается, и удар наносится средними костяшками пальцев, а не нижними, как обычно. Если бить умеючи, можно добиться неплохого эффекта.
В этот раз Тим добился. Противник был выведен из игры мгновенно. Свернувшись калачиком на земле, он тихо сипел, судорожно подергивая ногами, а в воздухе разносился запах мочи. И хотя пальцы гудели от удара, это того стоило – с отбитой почкой противнику теперь не до драки.
Второй, надо сказать, не растерялся. Еще не поняв, в чем дело, резко отскочил в сторону, и Тим не успел его достать подсечкой. Исподлобья оглядев юношу, солдат прогудел:
– Сейчас кровью умываться будешь, щенок анийский.
Тим, оценив реакцию противника и его выдающиеся габариты, счел, что, пожалуй, в этом случае стоит поговорить. Ему хотелось умиротворить солдата, заставив потерять бдительность хоть на миг, но почему-то сами собой полились слова, делающие успокоение невозможным:
– Если я щенок, то ты кал щенячий. Забирай своего мокрого мужа и тащи его к врачу – видишь же, ему плохо очень. Если он умрет, то ты овдовеешь, и больше тебя никто замуж не возьмет – дураков, которые польстятся на твою рожу, больше нет. Коровы, когда гадят, оставляют на земле зрелище приятнее, чем то, что у тебя вместо лица.
Солдат и до этих слов был настроен не особо миролюбиво, а сейчас и вовсе огорчился до озверения – пригнув голову, ринулся на Тима, будто бык на зазевавшегося подпаска. Тот, помня о стремительности движений противника, ложно рванул влево и тут же вправо, уйдя с линии атаки, и, чуть повернувшись, ударил ногой имперцу под колено.
Нога сложилась – солдат ухитрился не упасть, успев выбросить далеко вбок вторую ногу, и, стоя враскорячку, завалившись на один бок, начал распрямляться, одновременно разворачиваясь. Слишком медленно – быстро двигаться в столь неудобных позах он явно не умел. Тим врезал ему сзади, в пах, махом ноги, загнув носок кверху. Если поразить почку надо строго выверенным ударом, то для поражения нежных мужских мест многого не требуется – лишь бы как-нибудь попасть.
К чести противника, он, даже мыча от оглушающей боли, ухитрился с разворота вскользь заехать Тиму по лицу. Тот, ощутив во рту кровь, на миг рассвирепел, обрушив на солдата град ударов. В глаз, в зубы, в печень, под грудную клетку – и напоследок точно в челюсть. Идеально точно в самый выступ подбородка – костяшки свело острой болью от соприкосновения с костью противника.
Имперец рухнул молча, будто мешок с навозом. Тим, потирая разбитую губу, от души заехал ему ногой в бок и повернулся к Эль:
– Уходим отсюда – если их товарищи услышали шум, нам не поздоровится.
Девушка послушно ухватилась за предложенную руку и поспешила за Тимом.
Тот, не раздумывая, направился вдоль изгороди. Там, неподалеку, слышались голоса и смех – Глипи с товарищами, как обычно, устроили сбор. Ребята все как на подбор – хлеба не давай, но дай помахать кулаками. Если имперцы обнаглеют и решатся на погоню, там им быстро прыти поубавят. Когда до скудного, символического костерка, за которым расселась компания солдат, оставалось несколько десятков шагов, Тим остановился, обернулся:
– Вроде бы тихо. Наверное, никто не услышал шума драки.
– Наверное, – согласилась девушка. – Криков ведь не было. Дай посмотрю твое лицо.
– Пустяк – губу немного разбил. Я сам виноват – решил, что он уже не сможет драться.
Эль, не обращая внимания на возражения Тима, мягко ощупала ему губу. Да он и не особо возражал – юноши в его возрасте не любят возражать против того, чтобы их осматривали девушки.
– Да. Не страшно. Крови почти нет. Он очень слабо ударил. Ты молодец – хорошо их проучил. Но только зря беспокоился – я умею за себя постоять, ничего бы они мне не сделали.
– Верю. Но не мог же я смотреть на это как зритель?
Эль тепло улыбнулась, озорно стрельнула глазами:
– Да ты как демон из тьмы выскочил – потрясающе быстро двигался.
– У меня были хорошие учителя, а у этих ребят не было. Пошли к нашему шалашу, я там принес два туеска – с малиной и с земляникой. Надо поспешить, пока их не нашел Ап или Отонио.
Эль мясо не любила в любых видах, но ягоды были ее слабостью. Глядя, как девушка уплетает лакомство, Тим огорченно произнес:
– Похоже, завтра начнется наступление – я видел по пути с пастбища, что армия стягивается из дальних лагерей. А жаль – завтра я бы мог опять вызваться пасти лошадей и взял бы тебя с собой. Тебе ведь нравится собирать ягоды – я знаю.
– Ага. Жаль. Да и земляника отличная. А почему ты не ешь?
– Да сама лопай – я, пока собирал, наелся до оскомины. Может, после этого наступления нам удастся из армии уйти или хотя бы к нашему полку станут нормально относиться.
– Да лишь бы не сидеть в такой толпе. Здесь ужасно.
– Мне тоже здесь не нравится. Грязно, шумно, плохо все… А тебе вдвойне хуже – ты ведь женщина. И ты непростая женщина – таким, как ты, тут точно не место.
– В этой армии много женщин – я видела их у имперцев.
– Я тоже видел. Прости, Эль, но они скорее мужчины, чем женщины. Про таких говорят – «мужеподобные». Или изначально такими были, или армия их такими сделала. Ты совсем другая, мне не хочется думать, что ты можешь превратиться в одну из них. Уходить нам надо побыстрее – я уже устал жалеть, что мы вообще связались с этим вербовщиком. Зря я Апа послушал тогда – надо было идти в Империю пешком. Может, это и нелегко, но не думаю, что было бы хуже того пути, по которому мы сюда попали.
– Не вини себя. Мы поступили правильно. Война закончится, а может, и до этого от нас откажутся. Нам дадут деньги и бумаги, с которыми нам будет проще ходить по земле Империи.
– У тебя и без того они есть – ты же здешняя. Кстати, я сегодня видел целый отряд магов, в плащах, похожих на твой. Ну не тот, что на тебе сейчас, а тот, что мы в Ании продали, в деревне. Может, там и знакомые твои были – я насчитал двадцать четыре мага. Их очень серьезно охраняют – к шатрам не пройти. Но, думаю, с тобой нас, может, и пропустят. Очень хочется с ними поговорить – вдруг кто-то из них расскажет о способе, которым можно вылечить Егора.
– Забудь. В этом я тебе не помощница.
– Эль, я помню, что ты говорила о болезни Егора, понимаю, что раз о таком не слышала, то помочь не можешь. Но здесь ведь другое – просто помоги мне повидаться с магами. Я сам с ними поговорю.
Эль, виновато покосившись на Тима, вздохнула:
– Прости. Я тебе тут помочь не могу ничем. Только навредить. Если маги про меня узнают, мне не поздоровится. И тебе тоже. Я не просто так покинула земли Империи – на это были причины.
– Ты – преступница? – удивился Тим. – Эль, да ты ведь самая спокойная девушка из всех, что я встречал. Что ты натворила? По ошибке больному вместо настоя от насморка слабительное дала?
– Что-то вроде того. Только немного хуже. Мне нельзя показываться магам на глаза – боюсь, меня знают многие из них. К простой знахарке из Ании они приглядываться не станут, а вот если она придет к их лагерю и назовет себя магичкой имперской… Нет, Тимур, нельзя нам туда вместе. Тебе придется самому искать способ с ними поговорить.
– Жаль… Но ничего – я что-нибудь придумаю.
– Ты не обиделся? – настороженно уточнила Эль.
– На что?
– Что я не смогла тебе помочь.
– На это – нет. Но мне неприятно, что ты не рассказала про это раньше. У меня нет от тебя тайн, хотелось бы, чтобы у тебя было так же. И еще очень хочется узнать, что же ты натворила, если вынуждена скрываться.
– Тимур, это знание тебе не принесет пользы. Будешь сильно просить – может, и расскажу. Но только не в этом лагере – здесь вокруг тысячи ушей, и слушать им все необязательно.
Тим, поднявшись, настороженно уставился в сторону изгороди:
– Слышишь? Шум какой-то. На поле, за ограждением. Кричат что-то.
– Может, опять пьяные солдаты пошли дразнить врагов? Если это так, то плохо – хабрийцы ночью будут мешать спать, грохоча из своих дымовых труб.
Из-за шалаша показался Ап. Здоровяк улыбался до ушей, причина его повышенного настроения покоилась в его руках – он нес бараний бок.
– О! Тимур! Эль! Вы-то мне и нужны! Надо побыстрее организовать костер и зажарить это блаженство. Ты, красавица, мяса не ешь, но посидеть в нашем обществе просто обязана.
– Я не хочу даже спрашивать, где ты это взял, – понимающе усмехнулся Тим.
– Правильно – и не спрашивай! Если что, повесят одного меня, а ты отделаешься плетками, как соучастник поедания, а не воровст… а не добывания этого блаженства.
– Ап, а что там за шум за оградой?
– Да ничего интересного. Имперские дозорные поймали лазутчика хабрийского. Он там крик поднял, чего-то требует, ну и они ему тумаками решили выдать то, что он просит. Давай бегом ползи к палатке ценатера – Пагс как раз за водой пошел, оставив хозяйство без присмотра, а Фол не будет против, если ты позаимствуешь там немного дров. Интендант тебя любит почти как сына, так что действуй.

* * *

Фока сидел в одиночестве. Малькатиллена увел охранник, больше никто кетра беспокоить не осмеливался – время позднее. А жаль – он бы согласился сейчас отвлечься от неприятных мыслей, что терзают голову. Проклятый заяц – и угораздило же его появиться накануне этого долгожданного дня.
Прав он – или запудрил голову коварными иллюзиями? Если прав, то… Проклятье, как можно остановить уже падающее дерево! Да на месте Фоки никто бы даже раздумывать не стал – выбросил бы из головы все дурные мысли. Возжелай он даже все повернуть – вряд ли получится. Исполнители уже начали выполнять приказы – механизм жертвы запущен. И кто гарантирует, что Фоку свои же не прирежут, начни он паниковать в последний момент? У его союзников немалая сила и неплохое влияние – кто знает, как далеко оно простирается…
Кто может подтвердить слова зайца? Попросить найти в лагере какого-нибудь некра – уж они-то про Север должны знать все. Нет, не стоит. Фока и без них знал про Север немало разнообразных сказок, причем ни одной позитивной среди них не было. Страшно представить, что к этой мрачной литературной коллекции прибавит полусбрендивший некромант.
Отсутствие хороших сказок – признак неприятный…
Он – владыка Хабрии, но одновременно и раб ее. Отступит сейчас – его страна исчезнет. Слишком много сил вложила Хабрия в эту попытку вылезти из ямы. Исчезнет Хабрия – мир станет хуже. Гораздо хуже. Сейчас существует хоть какая-то сила, способная сдерживать аппетиты имперцев, – без нее они сожрут все. Весь мир превратится в такую же гниль, как их Столица, – там ложь, равнодушие, продажность законов и попрание всех норм морали. И если лишь такой ценой можно спасти мир, то какой смысл в спасении ЭТОГО? Лучше умереть мгновенно, чем разлагаться веками. То, что Империя называет «цивилизацией», – просто возведение в абсолют своего «я», в придачу отягощенного примитивными или даже вовсе постыдными потребностями. Чем запретнее удовольствие, тем желаннее оно для имперца – все, что делает империя, должно потуже набивать его кошель, откуда он оплачивает радости жизни. А тот, кто подобными «радостями» брезгует, объявляется дикарем и невежей. У них не в почете честь и преданность, у них ценится лишь умение добиваться исполнения самых примитивных желаний и цинизм, с которым игнорируются все этические нормы остальных народов. Эти свиньи от древнего мира сохранили только худшее, да еще и преумножили. Если заяц насчет Севера врал, то тут никакого вранья – эта язва давно уже пожирает мир, причем со скоростью гораздо большей, чем один шаг в день.
Этот мир такого не заслуживает.
Или кетр пытается найти себе оправдания? Глупости – кетр в оправданиях не нуждается!
Он сделает то, что должен сделать. Пусть все идет, как должно идти. Или…
А если заяц не врал?
На пороге неслышно материализовался охранник, на этот раз другой, вслед за ним внутрь прошел не кто иной, как сам командир стражи – старый верный Атис Махр. Служака был заметно взволнован, что Фоку изрядно удивило: проще заставить разволноваться мраморное надгробие, чем Атиса.
– Владыка, у нас беда. Предательство. Шадан сбежал. Он зарезал солдата у коновязи и прорвался за изгородь. Его наверняка уже схватили имперские дозорные.
До кетра не сразу дошел смысл сказанного – столь странную информацию голова воспринимать отказывалась. Но все же восприняла:
– Шадан?! Шадан Варкох?!
– Да, владыка.
– Это тот охранник, что сейчас был со мной при разговоре с зайцем?!
Атис, мертвенно побледнев (хотя куда уж больше), чуть заметно кивнул.
У Фоки это в голове не желало укладываться:
– Он ведь из секты онотов? Он ведь мне клятву давал! Оноты умрут, но клятвы не нарушат! Как так могло получиться?
– Владыка, я растерян и требую для себя самого строгого наказания. Я вас подвел.
– Дурак! Не о наказаниях сейчас надо думать! Почему он решился предать в этот момент? Оноты вообще неспособны на это!
– Он кровью убитого солдата написал на своем щите: «Север важнее». Я не знаю, что это обозначает. Может, он просто сошел с ума? Но я сам в это не верю – он был очень спокойным и отличался редким здравомыслием.
– Подумать только, не так давно я хвастался, что мои охранники неспособны на предательство… «Север важнее»? Именно это было написано на его щите?
– Да. Он бросил щит у тела. Специально – чтобы мы это прочитали.
– Не вам он это писал… не вам…
– Владыка, я не понял!
– А что тут понимать – мне он это передал… Оноты… Что у них за религия? Что вообще в их религии значит Север?
– Владыка, я мало знаком с их верой, лишь немногое знаю, что было полезно знать для набора среди них воинов и телохранителей.
– Говори, что знаешь.
– У них ад располагается на Севере. И ад борется с наказанным богами Югом, мечтая его проглотить. Но если Юг сумеет победить в этой борьбе, то превратится в рай. А те, кто боролись против сил ада, станут владыками рая. Ад тоже исчезнет или превратится во что-то приятное. Вот и все, что знаю, если и путаюсь, то не сильно. Можно найти онота и расспросить подробнее. Они ведь все, как один, фанатики своей веры – знают о ней все, до тонкостей. Это, наверное, самые религиозные люди во всей Хабрии.
– Вот оно что… Не повезло… Плохо, что при разговоре с зайцами присутствовал этот онот… Его религиозные чувства не выдержали подобного испытания… Так, надо думать. Думать-думать-думать… Раз он помчался к имперцам, то будем считать, еще до утра скороговоркой разболтает им все, что знает про завтрашнее дело. А что он знает? Атис, зови вестовых! Бегом!
Сбежавший охранник знает, что завтра на рассвете армия Хабрии начнет отход на север. Наступающие имперцы и их союзники, не встречая сопротивления, плотной массой пойдут по Ревущему проходу, навстречу к своей судьбе. Шадан поведает врагам, что за судьба их там ожидает. Они вначале, конечно, не поверят – трудно поверить в подобное. У него не будет доказательств, кроме одного – знания о плане отступления. Если имперцы увидят, что утром армия Хабрии действительно отошла, они могут призадуматься о достоверности странной информации. Значит, надо сделать так, чтобы они не призадумались. Каким образом? Единственно верным – не отступать. Точнее, отвести лишь часть войск – спасти лучших. Остальные должны откатываться с боем, отбиваясь от наседающего врага. Это будет доказательством лживости перебежчика. Его сочтут провокатором, засланным с целью дезинформации. Веры ему не будет. Конечно, со временем подручные Монка калеными клещами могут вытянуть из него всю истину до малейшего штриха, определив, что он не лжет, но времени на это им не дадут.
Все решится завтра.
Жаль, что придется пожертвовать частью своей армии.
Предатель не помешал планам Фоки – он лишь немного их изменил.
А ведь жертва получится еще богаче, чем предполагалось…

* * *

Тиодас Мартьюн продолжал пичкать принца своими великими умозаключениями. Сейчас как раз дошла очередь до трофейных доспехов, и он наглядно демонстрировал многочисленные преимущества хабрийской конструкции и ее редкие недостатки, а также явные следы машинной обработки и странное покрытие. Много чего еще надо было поведать, но его пояснения грубо прервали – в шатер вломился какой-то невежа и с порога отрапортовал:
– Ваша светлость, дозорные поймали хабрийца. Он скакал прямиком к нашему лагерю и сдался без сопротивления. Заявил, что он личный телохранитель Фоки, и кричит, что у него важные и срочные сведения, которые он поведает лишь высшим офицерам. С ним переговорил полковник из стражи и примчался сюда. Заявил, что сведения действительно срочные и об этом должны знать высшие офицеры и вы. Что прикажете? Привести полковника?
Принц раздумывал недолго:
– Зачем полковника? Распорядитесь, чтобы привели пленника, – хочу узнать новости из первых уст. Странное дело – впервые хабриец сам в плен стремится. Обычно их для этого приходится приглашать. Настойчиво приглашать. Стоит на это взглянуть лично. И позовите Азере – если мой друг не спит, пусть тоже присутствует при допросе. Он давно хотел взглянуть на живого хабрийского солдата. А вы, друг мой Тиодас, сходите в гостевой шатер, освежите горло вином. Когда я закончу с пленным, то обязательно продолжим – вы поведали мне немало интересного об этих демонических вещах и наверняка поведаете еще что-нибудь столь же полезное.
Допрос пленного лично принцем – вещь неслыханная, но люди Монка давно уже не удивлялись его поступкам и любую прихоть исполняли быстро и качественно. Вот и сейчас личная охрана отобрала у хабрийца все до нитки, взамен облачив в длиннополый халат с растянутыми рукавами (и где они только такой достали среди ночи?). В подобном виде напасть на кого-нибудь непросто, и не сохранишь ничего из припрятанного – даже отравленной иголки. Но на этом меры безопасности не исчерпались – ноги пленника связали, будто стреноженной лошади, аналогично поступили с руками, только пожестче. Но и это было не все – поверх халата повесили пару стальных нагрудников, а вокруг пояса и через плечи накрутили длинных цепей. Простая и достаточно эффективная мера против мага – существенно затрудняет им работу. Посадили хабрийца у дальней стены, на низкий стульчик, с которого не так просто вскочить. По сторонам разместились два телохранителя, контролируя каждое движение опасного «посетителя».
Монк впервые увидел пленного хабрийца и счел необходимым осмотреть его внимательно. Достаточно высокий, в плечах не особо широк, суховат, лицо осунувшееся, ввалившие глаза пылают лихорадочно-фанатично. Он один из тех, кто сумел добиться невозможного – отбить у Империи целую провинцию. А ведь по виду не заподозришь – выглядит он не слишком впечатляюще.
Один из телохранителей, расценив затянувшееся молчание принца по-своему, счел нужным проявить инициативу:
– Хабриец, перед тобой принц Монк. Обращайся к нему «ваша светлость».
– Я и так знаю, кто передо мной, – вот принц, а слева от него маг Азере, глава боевой школы.
Монк удивился глубине познаний пленника и поинтересовался:
– Откуда тебе известно о том, что я принц, а этот человек – Азере?
Хабриец, не поднимая глаз, тихо пояснил:
– Я – Шадан Варкох, телохранитель владыки Хабрии. Мне доводилось видеть портреты первых людей Империи, а лица всех магов мы знать обязаны.
– Логично, – кивнул Монк. – Телохранитель должен знать, кого ему нельзя подпускать к господину даже связанным и без оружия. Расскажи нам, Шадан, почему ты решил предать своего кетра? Что ты хотел рассказать командующим армии Империи?
– Я уже рассказал все каким-то офицерам. Мне сказали, что они высокого ранга, хотя я не знаю их лиц.
– Повторите теперь все нам.
– Завтра утром ваша армия погибнет. Впереди подготовлена ловушка. Мы знаем, что утром вы начнете наступление. Перед рассветом армия Хабрии отойдет к северу. Вы начнете ее преследовать, втянувшись в этот горный проход. И там все останетесь.
– Смешно. Могли бы и получше что-нибудь сочинить. Вы представляете, каковы наши силы? Да будь у вас в два раза больше солдат, серьезной ловушки вам не подготовить.
Шадан выразительно указал на столы, заставленные образцами вооружения или его обломками:
– Вы, как я вижу, интересуетесь оружием Хабрии? То, что для вас подготовили в этих горах, гораздо cтрашнее. И сильнее.
– А подробнее?
– Я не могу этого знать. Я ведь простой телохранитель. Но мне часто приходилось охранять кетра, когда он встречался с разными людьми. И я многое слышал. Не все, но многое. Завтра будет не просто ловушка – это будет ритуальное умерщвление. Все эти ваши солдаты, которых вы привели со всего мира, собраны здесь для этого. Их специально заманили – это место чем-то удобно. Я не знаю чем. Не понимаю. Но вся война от первого дня задумывалась именно для этого. Когда армия зайдет в горы, она погибнет. И произойдет это мгновенно. Дома, в Хабрии, я однажды слышал, как кетр обсуждал с человеком в черном то, как будут умирать солдаты. Человек говорил, что они не могут применить ядовитый газ, потому что люди будут погибать постепенно, один за другим. А им нужна мгновенная гибель сразу многих, а не растянутая смерть. Я не знаю, что это за газ, и я не знаю, что приготовлено в горах. Знаю, что там собирали какую-то башню. Ее еще в Хабрии изготовили и везли в обозе разобранной. Тысяча инженеров собирала. Наверное, в этой башне все дело. Но я не могу говорить точно – я простой телохранитель, мне ничего не объясняют, и слышу я не все.
Пленник умолк, а принц уточнил:
– И как же тебя, телохранителя кетра, угораздило предать? Вы ведь, насколько я знаю, неподкупны. Вас обычно набирают из какой-то северной секты – вы не врете, не боитесь смерти и не предаете. Я с трудом в это верил, но, видимо, что-то правдивое есть – подкупить людей из ближнего окружения Фоки не удалось еще никому. И вдруг ты перебегаешь к врагу, выдавая секретнейшие сведения. Что-то здесь не сходится…
– Владыка Хабрии оказал услугу моему народу – теперь мы оказываем услугу ему. Но есть то, что выше нашего договора. Мой народ готов к битве с Севером. Северный лик Хобугу покинул своего хозяина. Теперь он хочет сделать мир по своему подобию и единым в себе. Он идет. Идет давно. Мы готовимся его встречать. Будет битва. Так сказано. Завтра ваши солдаты не просто умрут – их принесут в жертву. Великая жертва. Кровь не оросит темный лик – она его зальет. Хобугу откроет свой второй глаз – тот, что видит дальше первого. И он поймет, что шаги его мелки, и станет делать их шире. Мили для шага ему станет мало. И твари бездны будут мчаться перед ним, расчищая ему путь от живых. И тогда не останется выбора – или умереть, или победить. Но как победить Север, если он будет сыт? Я не мог допустить этого – его нельзя насыщать. Это выше договора. Мне пришлось оставить свой пост – превратиться в предателя. Но я должен им помешать. Они ведь не ведают, что творят.
Монк расхохотался:
– Друг мой Азере, как же забавно – вы не находите? Я надеялся, что этого парня прислали к нам с целью дезинформировать. Но мне это показалось сомнительным – в таком случае он бы представился вестовым или офицером средненьким. Но уж никак не личным телохранителем Фоки – эти ребята не перебегают. И что в итоге? Мы, бросив все свои дела, выслушиваем бред сумасшедшего. Смешно – телохранитель Фоки сбрендил. Наверное, работа у него слишком нервная. А ведь я сперва вообще думал, что этого человека прислали как смертника, чтобы он прикончил офицера пожирнее – из тех, что будут его допрашивать. Вот в каком коварстве подозревал. А он не смертник – он сумасшедший.
– Сами вы смертники! – выкрикнул пленник, яростно уставившись на принца. – Вы все смертники – поймите же! Вы – жертвы, сами идущие на заклание! Все вы и все ваши солдаты пришли сюда под жреческий нож!
Телохранители пинками заставили пленника заткнуться.
– Уведите его, – брезгливо скомандовал Монк.
Хабриец, уже поднимаясь, скороговоркой, но четко и без эмоций сообщил:
– Если завтра вы начнете понимать, что я прав, пошлите малый отряд. Он легко доберется до башни и ее разрушит. Потом осмотрите окрестности – к западу от башни есть гора с плоской вершиной, на ней, если не ошибаюсь, будет дежурить человек в черном. Он тот, кто должен убить вашу армию.
Охранники, не обращая внимания на слова пленника, вывели его из шатра. Азере, задумчиво проводив их взглядом, тихо констатировал:
– А ведь он не сумасшедший. Взволнован, напуган, шокирован от собственного предательства, но рассудок его ясен.
– Может, и так. Религиозные фанатики вовсе не психи, он, вероятно, как раз из таких. Видимо, вера сыграла с ним злую шутку – что-то из услышанного пересеклось с бреднями их жрецов, вот у него и случился срыв.
– Не знаю… У хабрийцев действительно много странностей… Вон – оружие одно чего стоит. Возможно, у них припрятано что-нибудь посерьезнее. Думаю, утром стоит взглянуть, как они себя поведут. Если действительно бросят позиции без боя, над этим стоит призадуматься.
– Азере, я это и без твоих советов понимаю. Но если завтра их солдаты не отступят без боя, я с этого перебежчика лично кожу мелкой лапшой нарезать буду. Он все расскажет – все. Даже то, что давно позабыл, а может, и вовсе не знал.

Глава 20

Это началось до рассвета – лучи солнца еще не успели коснуться вершин нурийских гор. В круглой долине, среди обломков древних гигантских сооружений, все было приготовлено к началу кровавого ритуала. Три черных человека следили за работой исполнителей – почти четыре тысячи палачей и просто хладнокровных солдат, согласных за деньги выполнить любую работу, принялись за грязное дело.
Три черных человека внимательно следили за работой исполнителей. Данный этап церемонии не слишком важен, но серьезные отступления от плана недопустимы. Эти жертвы предварительные, своей болью и смертями они должны тонкой струйкой непрерывно подпитывать Целое, подготавливая его к главному событию. Без этого ручейка страданий Целое может не успеть среагировать на самую крупную жертву в истории Намайилееллена. Это будет катастрофой – второй раз подготовить подобное невероятно затруднительно. Возможно, жертва и не самая крупная – при войне Древних одновременно вымирали громадные города, населением превосходившие столицу Империи. Но ведь те существа умирали бесцельно, глупо подкармливая своими смертями неразумных тварей пустоты. Целому от их пиршества не доставалось ничего.
А сейчас достанется все. Ну разве что крохи урвут стервятники, населяющие пустоту за гранью видимого мира.
Жители столицы Северной Нурии шагали сюда вперемежку с горцами, нурийскими солдатами, ополченцами и пленными имперцами. Сюда должно было подойти и население захваченного Тиона, но, увы, префект Эддихот сумел организовать эффективную оборону города, нарушив все планы осаждающих. Ничего – и без них можно обойтись. У людей отобрали все, кроме одежды, взамен выдав неудобную ношу – грубый кол с короткой перекладиной. Не все смогли перенести тяготы пути – обочины дорог были завалены трупами. Но все равно собралось здесь достаточно – не меньше шестидесяти тысяч человек.
Их начали будить на рассвете.
Людей не кормили несколько дней – несчастные от голода всю траву в этой замкнутой долине съели. Воду давали тоже нечасто – лишь бы от жажды загибаться не стали. Но сегодня все не так – сегодня каждому выдали по куску комковатого хлеба. На зубах хрустел песок, то и дело попадался крупный мусор, но люди поедали подачку жадно, поспешно. Голод напрочь убил в них разборчивость. И никто не обращал внимания на сухие корешки и стебли, запеченные в тесте. А заметить белый порошок и вовсе невозможно – разве что по приторному привкусу можно догадаться об его присутствии. Но в этом мире о подобном препарате никто не знал, а значит, и догадываться некому.
Палачи сегодня были щедрыми – подвезли множество бочек с мутноватой теплой водой. Не из милосердия – просто препараты, подсыпанные в хлеб, должны быстрее разойтись по организмам. Местные обезболивающие растительные составы в сочетании с веществом, подготавливающим человека к психологическому воздействию, не должны бездарно терять ценные свойства в концентрированном желудочном соке, источаемом стенками голодных желудков.
В предрассветных сумерках часто засверкали цветные вспышки – заработал гипноизлучатель на склоне долины. Палачи, чей разум не был отравлен коварным хлебом, жмурились, отворачивались от неприятного света и следили, чтобы все пленники смотрели именно туда. Спустя несколько минут жертвы превратились в статуи, неподвижно взирающие на источник вспышек. Лишения и постоянное насилие подорвали у них волю к сопротивлению – из всей толпы не более трех сотен осталось в ясном сознании, не впав в транс. Да и тех шатало – начинка хлеба давала о себе знать. С ними возиться не стали – просто поразбивали черепа молотами. Не стоит с ними возиться, отвлекаясь на дополнительные меры воздействия. Все должно идти по плану.
По всей долине застучали по дереву. Этот мирный звук, обычно сопровождающий строительство или лесозаготовки, на этот раз имел другую природу. Часть палачей по заранее размеченным полосам, тянущимся вдоль магнитных линий и геологических разломов, пробивали в земле глубокие отверстия. Другие занимались неприятным делом – вбивали колья в жертв. Те самые колья, что некоторые тащили на себе от самой столицы Северной Нурии. Пленники сами принесли палачам орудия убийства – мужчины волокли на плечах колья солидные, толстые и высокие, у женщин они были поскромнее, а у детей будто игрушечные.
Палачи спешили – хоть их и много, но времени мало. Надо успеть. Нанизанных жертв ставили вертикально, устанавливая основания кольев в проделанные отверстия. Тела потихоньку начинали сползать до перекладин. При этом никто даже не вскрикнул – несчастные, одурманенные химией, травами и раздражающими вспышками, пребывали в трансе. Некоторые так и умерли, не выходя из него, – неопытные исполнители слишком часто ошибались. Невелика сложность посадить человека на кол, однако тоже опыт нужен.
Но большинство выжило и было готово участвовать в следующем акте начавшейся драмы.
Гипноизлучатель переключили на новый режим – в один миг десятки тысяч людей вышли из транса. Дружный крик, вырвавшийся из их глоток, был столь силен, что заставил пошатнуться палачей, а на вершинах гор в воздух поднялись стаи перепуганных птиц. Все – теперь жертвы будут умирать. Медленно и мучительно. Страдания оросили сухое русло, дав начало ручью.
Черная троица синхронно развернулась на север. Все они почувствовали главное – Целое стало ближе и сильнее, Целое припало к ручью. Оно оросило свои губы и готово приступить к трапезе. Теперь остается только следить, чтобы ручей не иссяк раньше времени.
Рты черных людей исказились в гротескном подобии улыбок. Они изобразили удовольствие.
Целое стало ближе.
Скоро они станут его частью.

* * *

Солдат подняли до рассвета. Руганью и зуботычинами офицеры погнали их к изгороди, по пути заставляя сносить все шалаши и навесы, установленные до этого с немалым трудом. Тим не понимал причин этого вандализма – разрушать то, на что потрачено столько сил, было обидно. Но, заметив, как вдали выстраиваются колоны бронированной имперской конницы, все понял – тяжелой кавалерии нужны чистые проходы, пробираться через лабиринт временных построек ей было бы нелегко.
Сам Тим в работе не участвовал – его с сотней самых боеспособных солдат из нерегулярщиков поставили в двойную цепь перед изгородью. Сам полковник Эрмс, трезвый до изумления, сформулировал перед ними боевую задачу:
– Бездельники, у вас сегодня будет непыльная работенка. Для начала добежите вон до того хлипкого забора и сломаете его. Надо проделать в нем большую дыру. Если хабрийцы будут вам мешать – в них тоже дыры проделайте. Если они на вас толпой попрут – бегите назад, выманивайте их в чистое поле. Вон те застенчивые красотки на железных конях, что за моей спиной жмутся вдали, быстро их в землю втопчут. Когда армия ворвется в их лагерь, не отставайте от имперцев. Кто увидит вражеское знамя – хватайте сразу. Надо хоть одно найти – наш князь, видимо, помешался на тряпках и хочет, чтобы Второй Артольский принес ему их побольше. Если дальше опять будут заграждения, разбирайте их все, иначе красотки завязнут.
Честно говоря, боевую задачу Тим уяснил не вполне. Какая-то она слишком уж расплывчатая. Да и сомнительно, что хабрийцы позволят сломать изгородь без сопротивления, – неопытных солдат без доспехов они выкосят легко. Тим начал жалеть, что оставил щит и копье в санитарном фургоне, вместе с Эль, – эти штуки не сочетались с луком. Доски, обитые кожей, были хорошей защитой от стрел, а может, и пулю остановят. Придется в случае обстрела прятаться за спины товарищей.
Закончив со своими шалашами и навесами, солдаты взялись за изгородь, прикрывающую позиции, на всем ее протяжении. Рухнула она быстро – теперь хабрийцы из-за своего забора могли прекрасно видеть отряды, готовящиеся к атаке. Отреагировали на это они быстро – сразу в нескольких местах из орудийных жерл вынеслись клубы дыма и огня. На отряды имперской армии обрушились ядра – слева и справа заорали раненые и умирающие. Но в целом обстрел не впечатлил – по прикидкам Тима, в нем участвовало полдесятка пушек, что против такой оравы не более чем слабый укол.
Из-за изгороди, прикрывающей хабрийские позиции, показалось несколько всадников. Тим, присмотревшись к ним, напрягся – так умели ездить только степняки его родины. Слишком синхронно движутся, низкие стремена заставляют принимать характерную посадку, щиты по-родному маленькие, приторочены к седлу таким образом, чтобы не мешать стрельбе из луков. Неужели это люди из его народа? Похоже на то, ведь немало их служит материковым правителям – неудивительно, что и в Хабрии они есть.
Четверка всадников пересекла половину дистанции между армиями. Они что, совсем сбрендили? Решили вчетвером атаковать целое войско? Пока что их никто не трогал – имперские инженеры не стали заряжать свои машины ради столь смехотворной цели. Но еще немного – и они достигнут дистанции арбалетной стрельбы. Тогда все закончится мгновенно – арбалетчиков у Империи была чуть ли не половина армии.
Всадники, будто прочитав мысли Тима, картинно осадили коней как раз там, где арбалеты до них чуток не дотягивались. При этом все они разом вскинули правые руки, раскрыли ладони, растопырив пальцы в стороны, затем сжали их в кулаки. Потом руки опустили, медленно прижали к груди, скользя ладонями по телу, дотянулись до рукоятей мечей. После этого так же картинно развернулись и поскакали обратно.
– Струсили, шакалы хабрийские! – злобно выкрикнул ценатер Хфорц.
Солдатня поддержала его выкрик многоголосым гулом. Странные люди – они всерьез думают, что всадники обязаны были атаковать двухсоттысячную армию вчетвером? Хоть кто-то из всех этих крикунов решился бы на подобную глупость? Очень сомнительно. И никто из них не понял смысла знаков, продемонстрированных кавалеристами.
А вот Тим понял – половину из них понял бы любой житель степи, а вторую половину, секретную, знали лишь люди тайного воинского братства. То, что они продемонстрировали для всех, значило: «Дальше идти нельзя – там смерть». Тайный знак указывал на их принадлежность к Братству. Так что общий смысл послания был примерно такой: «Братья, не рекомендую туда ходить – умрете».
Тиму это сообщение не понравилось. А еще ему не понравился последовавший приказ к атаке. Как же плохо быть подневольным – будь он свободен, в жизни бы не пошел к лагерю хабрийцев после такого предупреждения от соплеменников.
Заметив, что офицеры остались позади, с основными силами полка, Тим громко сообщил:
– Ребята, это были всадники из моего народа. Они сейчас предупредили земляков, которые могут быть наемниками в нашей армии, что впереди огромная опасность.
– Это мы и без тебя знаем, – буркнул Глипи.
– Мои земляки говорить о том, что всем и так понятно, не стали бы. Там впереди какой-то подвох – будьте готовы.
– Не спорьте с Тимом, – рявкнул Ап. – Он парень бывалый и умен не по годам. Если там запахнет жареным, бросаем все к вареным демонам и драпаем назад – мы не обязаны здесь дохнуть.
Впереди гулко хлопнула пушка, выплюнув очередное ядро. Тим в конце даже успел его увидеть, на миг почувствовав себя нехорошо – казалось, что оно летит на шеренги нерегулярщиков. Пронесло – ударило левее, в толпу имперских арбалетчиков. Даже с полусотни шагов было видно, как в воздух взмыла туча ошметков кровавой плоти и клочьев амуниции. Видимо, артиллеристы выбирали цели пожирнее, а это хорошо – на хлипкую кучку нерегулярщиков они вряд ли польстятся.
До изгороди оставалось не более пары сотен шагов, когда вся она утонула в дыму, вырывающемся из дул множества ружей. На этот раз досталось и нерегулярщикам – тяжелые пули захлопали по плоти, с треском ударяли в щиты, разбивали головы. За несколько мгновений отряд потерял около десятка солдат. Все, не сговариваясь, одновременно развернулись, помчались назад, не обращая внимания на крики своих раненых. Бегство прекратил лишь ценатер – он шел вдалеке, контролируя атаку подчиненных. Угрозами, воплями и зуботычинами он остановил самых прытких, остальные тоже замерли – пули сюда уже не доставали.
К счастью, у Хфорца хватило умственных способностей, чтобы не гнать людей назад. Погибнут ведь все до единого, да и не послушаются – на верную смерть не пойдут. Имперские арбалетчики, неся потери, вступили в перестрелку с хабрийцами – изгородь не спасала тех от болтов. Инженеры, подтащив свои машины, закрутили рычагами. Вскоре во врага полетели каменные ядра и керамические снаряды с зажигательной начинкой. Разноплеменные отряды лучников, подобравшись поближе, засыпали лагерь хабрийцев горящими стрелами – тысячи дымящихся росчерков выглядели впечатляюще. На каждого хабрийского стрелка приходилось несколько арбалетчиков и лучников, а на каждую пушку десяток баллист и катапульт. Жуткая сила. Причем действовала эта сила четко – без суеты и паники, медленно и уверенно пережевывала передовые части противника, не обращая внимания на собственные потери.
Ружейная пальба слабела с каждой минутой, настал миг, когда Хфорц вновь погнал отряд в атаку.
На этот раз все прошло как надо – никого даже не ранило, хотя иногда пули свистели в опасной близости. Добравшись до изгороди, солдаты начали валить ее голыми руками – секиры были только у Рубаки и Апа. В проломах Тим увидел отступающих хабрийцев – закинув громоздкие ружья на плечи, они бодро трусили вдаль, растворяясь среди шалашей и палаток своего лагеря. За спиной послышался топот. Обернувшись, он увидел надвигающихся бронированных всадников – знаменитая тяжелая имперская конница начала атаку. Интересно, они что, постройки хабрийцев растоптать хотят?
Тим, оценив начало боя, понял – хабрийцам не выстоять. Раз авангард имперской армии добился такого успеха с ходу, то что говорить о мощи основных сил?
Хорошо, что жив остался, – о сохранении здоровья нерегулярщиков тут особо не заботятся.

* * *

Сражение началось на рассвете, а к полудню бой докатился до перегиба – самого узкого места Ревущего прохода. Хабрийцев теснили легко – они оставляли рубеж за рубежом, бросая свои огромные пороховые трубы, баллисты, повозки, палатки и шатры. Иногда наступление начинало тормозиться, или даже противник устраивал отчаянные контратаки, и тогда командование бросало в бой новые части, отводя назад потрепанные. Потери были значительными, в основном от порохового оружия. Не обходилось и без досадных просчетов – отряд кавалерии дворянского ополчения попытался пробиться через скопище палаток и шалашей, нарвавшись на ежи. Всадникам пришлось остановиться, самые прыткие остались без лошадей, а на замершую кавалерию со всех сторон обрушились пули. Многим аристократическим семьям придется оплакивать своих храбрых сыновей.
За сражающимися отрядами двигались цепочки наемников-нерегулярщиков. Эти никчемные солдаты занимались неприятным, но нужным делом – добивали раненых или притворяющихся убитыми вражеских солдат. За нерегулярщиками спешили повозки с лечащими магами и врачами – они оказывали первую помощь своим раненым, самых тяжелых захватывали с собой.
Принц Монк перемещался со своей свитой на линии санитарных повозок. Безопасно, но при этом все равно ощущаешь битву – кровь вокруг еще не запеклась, стонут раненые и умирающие, ржут покалеченные лошади, дымятся стрелы в мертвой плоти, слепо таращатся куда-то вдаль мертвецы.
Красота.
Не оборачиваясь, принц довольно произнес:
– Друг мой Азере, а ведь мы даже магов еще в ход не пускали. Как бы твоим ребяткам не остаться без работы – армейцы неплохо начали.
– Да, неплохо, – скупо признал маг. – Интересно, когда закончат? Уже полдень, а бой так и идет.
– Если потребуется, будем и ночью наступать. Если темп не замедлится, к утру точно перейдем через горы. Не будь у них этих линий из кольев и рогаток, все было бы гораздо быстрее – пустили бы тяжелую кавалерию, и она бы без пехоты очистила весь проход. Кстати, надо не забыть про ночного пленника – после боя пусть им займутся палачи. Если он не полный псих, то надо вытянуть из него все клещами – соврал ведь, подлец. Обещал, что хабрийцы отступят, а они вон как огрызаются – каждый шаг с боем дается.
Маг, проведя рукой перед собой, заметил:
– Мне доводилось видеть немало битв, и трупов в серьезном бою обычно гораздо больше. Против нас сражаются не главные силы – думаю, тысяч двадцать – тридцать солдат. Возможно, армия и в самом деле отошла, а их оставили в заслоне.
– Тем лучше – заслон этот мы уничтожим до последнего солдата. А это около четверти армии Фоки, если ты не ошибся. Раз он ими пожертвовал, наверное, и в самом деле отошли. Жаль, что затея с разведчиками, которых послали в горы, провалилась: сигналов от них так и не дождались. Видимо, патрули у Фоки поработали… Вот и не знаем, сколько их и где основные силы…
Маг, указав вперед, напряженно констатировал:
– А вот и башня, о которой говорил тот пленный.
– И в самом деле, – удивился принц. – Да ведь это не башня – это шпиль какой-то. И не лень им было такую громадину поднимать. Фока, наверное, решил ее поставить пограничным знаком… Легко свалить – сейчас солдаты разберут эту линию завалов, и пошлем туда кавалерию. Стоп, а это что такое? – Принц, поднеся к лицу подзорную трубу, внимательно изучил открывшееся зрелище. – Азере, похоже, основные силы Фоки стоят возле этого шпиля. А на шпиле – куча флагов, и герб Хабрии висит. Они что, для поднятия духа его соорудили?! Не очень-то им это поможет… и не пойму одного: зачем они до полудня тянули?
– Здесь самое узкое место, а склоны непроходимы. Удобно обороняться.
– Им это не поможет.
– Стрелков у них много – у нас будут серьезные потери. Узкий фронт играет им на руку.
– Ничего, солдат не должен жить вечно.
– Принц, позвольте мне попробовать обойти их. Здесь на восток поднимается тропа, поверху можно пройти им за спину. Патрули нам не помешают. Если после удара они начнут отступать, маги неплохо должны отработать.
– Магов надо беречь – у нас их не так много, как хотелось бы.
– Я не буду кидать их на толпу стрелков необдуманно – только наверняка.
– Нет, мне они понадобятся здесь. Хабрийцы расслабились, позабыли про магов. Сейчас самое время ударить по их пороху дружно, под прикрытием массы солдат.
– Жаль, – вздохнул Азере. – Мне, если откровенно, просто хотелось проверить вон ту плоскую гору, про которую рассказывал пленник. Дальновидец сообщил, что на ней действительно есть маленький отряд солдат. Возможно, оттуда кто-то из высших офицеров хабрийцев наблюдает за битвой.
– Ах вот оно что – как я сам не догадался? Возьмите пару своих и сотню гвардейцев – лично разомнитесь, может, возьмете его в плен. Даю возможность совершить подвиг, а то в Столице посмеются, если узнают, что Азере в битву не влез. Здесь я тобой рисковать не могу – корпус магов поведут твои помощники. И заодно сверху изучи всю их позицию – что там у них дальше приготовлено.

* * *

Отряд нерегулярщиков потерял четырнадцать бойцов, разбирая все новые и новые заграждения противника. Самые большие потери были при первой атаке – после нее опыта прибавилось и больше не глупили. Солдаты побросали щиты – они в этом бою лишь помеха, а при обстреле бросались на землю ничком, вжимаясь в малейшие неровности почвы. Один раз о щитах пришлось пожалеть – хабрийцы, прекратив отступление, бросились в атаку. При виде кирасиров, стройными шеренгами накатывающихся с неумолимостью горного камнепада, нерегулярщики бросились бежать, но их быстро остановил Хфорц с парой офицеров и десятком солдат из первой роты. Он заставил всех выстроиться в три ряда, выставив копья. Даже дурак понимал – хабрийцы легко растопчут горстку незащищенных людей. Но до этого не дошло – противника остановили ливнем болтов и стрел, затем с ним схлестнулись полки имперской пехоты. Лязг вышел знатный – будто тысячи кузнецов работают. В итоге враг начал откатываться назад, с трудом выдерживая строй: иначе сметут кавалерией. Видимо, ценатер на это и надеялся и заставил людей держать позицию из мелкого тщеславия, показывая имперцам, что анийцы способны не только удирать без оглядки.
Около полудня нерегулярщиков отвели с передовой. Видимо, сочли, что их отряд сильно потрепало и он достоин отдыха. Трясущиеся от возбуждения, окровавленные бойцы, дожидаясь подхода полка, расселись вокруг полукруглой земляной баррикады, скрывавшей брошенную хабрийцами пушку. Тим был настолько опустошен всей этой рискованной беготней и постоянным соседством со смертью, что даже не стал осматривать диковинное оружие. Несколько часов жизни в качестве рабочего мяса для битвы напрочь убили в нем все ростки любопытства.
Присев у стенки низенькой хибарки, созданной хабрийцами из разнообразного обозного хлама, он, вытянув в струну гудящие ноги, с наслаждением предавался отдыху. Только сейчас понял, что изрядно вымотался, – в бою это как-то не ощущалось. За всю свою жизнь он никогда так не рисковал – на протяжении всех этих часов его могли убить в любой момент. А он ни разу даже оружием не воспользовался – меч так и не покинул ножен, а стрелы не доставались из колчана. Когда вернется домой и будет рассказывать у костра об этой битве, соплеменники его не поймут. Вместо того чтобы разить противника, он занозил руки, выворачивая из земли колья, перетаскивал рогатки, крушил шатры, палатки и шалаши, уворачивался из-под копыт собственной кавалерии и ползал в пыли при обстрелах.
На насыпи, прямо перед глазами Тима, лежал хабрийский солдат. Шлем сорван, волосы слиплись в кровавый колтун, на спине кираса смята, под ее краем топорщится хвостовик болта. Лениво прикидывая его габариты, Тим размышлял, не стоит ли снять кирасу – размер вроде бы подходящий. Да и сапоги у него хорошие. Надо бы подняться и заняться мародерством, пока это не сделал кто-нибудь другой. Тим уже было собрался вставать, как вдруг солдат пошевелился и протяжно простонал.
Ранен? Нет, агония. Хабриец захрипел, ноги его характерно задергались. Тиму доводилось видеть смерть не один раз, и он понял, что солдат этот уже не опасен – он очнулся лишь для того, чтобы умереть. Жизнь покидает тело, сейчас утихнут последние конвульсии – и можно будет приступить к мародерству.
На агонизирующего хабрийца спикировала тварь. Такую нормальный человек если и увидит, то только в кошмарах, а вот Тим их замечал частенько. Взглянешь на нее прямо – и пропадает сразу, а вот периферийное зрение подобных существ показывает охотно. А еще их видно при пробуждении, в те мгновения, когда дурман сна еще не полностью освободил мозг. На погибшем «Клио» он видел целую стаю тварей, крутившихся вокруг туши кашалота, когда матросы убивали рвущих ее акул. Но чаще всего Тим сталкивался с ними в детстве, при многочисленных болезнях. Стоило только лихорадке взяться за него всерьез, как эти уродины тут как тут – мерзко порхают под потолком юрты, жадно поглядывая на мальчика. Как стервятники, чуя вероятность поживы, они мгновенно собирались в месте, пахнущем страданием и смертью – их пищей.
Но сейчас рассудок Тима был ясен. Почему же тогда он видит тварь так отчетливо? Битва сильно подействовала на голову или зрение? Образина, встряхнув своим синюшным телом, подмигнула Тиму единственным глазом, занимавшим всю переднюю часть морщинистой головы, склонилась к агонизирующему солдату. Из хабрийца тут же потянулись тонкие струйки – будто слабый дымок. Стервятник бездны, как называл подобных созданий шаман становища, жадно задрожал, впитывая эти испарения всеми многочисленными складками своей туши.
Еще через миг на солдата налетела целая стая – не меньше пары дюжин тварей.
Подняв голову, Тим увидел, что поле битвы кишит этими тварями, как и небеса над ним. Их было настолько много, что непонятно, как они в воздухе не сталкиваются. И чем дальше к северу, тем их становилось больше. Судя по поведению остальных солдат, они их не замечали. Так почему Тим их стал видеть столь ясно? Может, все дело в количестве? Или нервотрепка боя действительно повлияла на его восприятие мира, раскрыв его способности на новом уровне?
И почему их тут так много? Битва, конечно, дело кровавое, но трезвый взгляд степняка замечает многое – потери враждующих армий далеко не колоссальны. Зачем здесь собрались миллионы стервятников и почему в их голодных глазах застыло ожидание? И предвкушение…
А еще его что-то беспокоило. И это «что-то» находилось прямо перед его носом – какой-то раздражающий фактор.
Тим отодвинулся от стенки хибарки, обернулся. Так и есть – он прислонялся к широкому дощатому щиту. Артиллеристы приспособили его для своих нужд, сделав частью времянки. Где они его взяли? Скорее всего, там же, где анийские солдаты добывали разные предметы для обустройства своего лагеря, – украли у обозников или бойцов других отрядов. Чем был этот щит раньше? Частью большого фургона? Деталью осадной башни? Крышкой огромного ящика? Понять трудно… Но хорошо заметно, что доски идеального качества, ровно обструганы, сбиты качественными гвоздями. И на их светлом фоне хорошо выделяется рыжеватый символ. Вроде стилизованного изображения цветка с тремя лепестками. Линии ровные, круг выведен идеально.
И почему-то смотреть на него неприятно…
Тим вспомнил.
На разбившейся железной птице было много чего интересного. Мальчишкой он часто лазил по ее останкам, сопровождая отца и его товарищей в их вечных поисках деталей и материалов для своих многочисленных проектов. Он хорошо запомнил отдельную каморку, обшитую массивными железными листами. В конструкции птицы все было легким и ажурным, и эта часть выглядела чужеродной. Стальные двери были закрыты и для надежности заварены. Тиму объяснили, что за ними укрывается корабельный реактор, который в полете питал оборудование и экспериментальную установку, сбой в работе которой и сбросил птицу с небес. Выжившие члены экипажа еще до посадки его заглушили, а потом, когда обжились в становище, сумели заварить все щели, чтобы местное население не выпустило на свободу опасный яд.
Впоследствии, набираясь знаний, Тим много чего узнал о ядерных и термоядерных реакторах, атомном оружии, радиоактивных веществах и губительном излучении.
А еще он хорошо запомнил, как выглядит знак, предупреждающий об опасности: он был нарисован на тех самых дверях.
Сегодня он увидел второй такой знак – на стенке солдатской лачуги.
Странное поведение соратников по Братству, вчетвером предупреждавших земляков о большой опасности… Миллионы стервятников бездны, жадно суетящихся в ожидании немыслимо роскошного пира… Знак радиационной опасности на крышке какого-то добротного ящика, сколоченного явно для перевозки чего-то очень ценного или страшного…
Тим, встав, посмотрел вперед. Там, вдали, по центру горного прохода возвышалась ажурная башня. Она походила на уменьшенную копию Эйфелевой башни – он в детстве насмотрелся на нее, разглядывая картинки небесных людей. А еще он хорошо помнил рассказ Бомона об испытаниях первого атомного оружия – рассказы про оружие он запоминал прекрасно. Бомбу вроде бы подорвали на высоченной вышке посреди пустыни. Вышка – это важно.
Тим, может, и не мудрец, но и не полный дурак. Тим понял: самое время сматываться.
Если еще не поздно.

* * *

Солдаты разобрали последние завалы, из врожденной подлости устроенные хабрийцами на пути продвижения победоносной армии Империи и Альянса. Затем поспешно убрались сами – на пути кавалерии не должно быть препятствий. Арбалетчики, все это время засыпавшие ряды вражеской пехоты болтами, быстро перестроились в несколько параллельных колонн, между ними понеслись стальные потоки тяжелой конницы. Маги, скрываясь в рядах стрелков, ударили именно сейчас: идеальный момент – ведь враг отвлечен зрелищем приближающейся кавалерии.
В рядах хабрийской пехоты засверкали вспышки, взметнулись дымные смерчи, увенчивая огненные столбы. Разом без затей разрядив все, что накопили, маги поспешно укрылись в толпах арбалетчиков, опасаясь возмездия. В подзорную трубу были хорошо видны кучи дымящихся тел и малиновые пятна на раскаленных кирасах. Противник стоял кучно, дистанция благоприятная – похоже, разом запеклось не меньше тысячи. Неплохие потери, а уж какой удар по солдатским мозгам – имперских магов весь мир боялся до дрожи в коленках. Бойтесь-бойтесь, это только начало!
Монк, наблюдая за атакой с безопасного удаления, улыбнулся:
– Друг мой Азере, вы только взгляните. Эти несчастные рабы Фоки уже даже не стреляют. Воздух наконец-то очистился от смрада их труб. В них, наверное, не меньше миллиона болтов выпустили, а ведь пара дюжин стоит целый китон. Причем после удара о доспехи болт обычно можно смело выбрасывать – вояки от таких носы воротят. Эта война нас разорит…
Вспомнив, что мага с ним нет, Монк чуть не выругался. Зря он отпустил его на поиски приключений – трудно в такой ситуации остаться без приятного слушателя. Может, поближе подобраться? Отсюда не различить подробностей. Нет, поздно. Тяжелая кавалерия долго не рассусоливает. Тем более что ее никогда не выпускают на стойко держащегося противника: губить на копьях цвет аристократии – не слишком удачная идея. Видимо, хабрийцы уже дрогнули или близки к этому – самый лучший момент врезать им бронированным кулаком.
Даже на таком расстоянии зрелище поражало. Всадники, вломившись в толпу врагов, посыпались из седел, в воздух взлетели детали амуниции и куски плоти. Видимо, хабрийцы все же попытались дать отпор. Да что там такое? Проклятье, конница завязла в толпе пехоты окончательно, смешалась в неприглядную кучу. До ушей принца доносился металлический рокот от сталкивающихся пластин доспехов и оружия. Неужто рано их послали? Его маршалы – тупицы! Если потери конницы выйдут значительными, кое-кому будет несдобровать!
А что там за странный звук вдали? Будто тысяча баб хором голосит?
Принц недолго пребывал в неведении – очередной вестовой принес свежие новости:
– Ваша светлость, перед нами не солдаты! Там женщины, дети, старики, мужчин тоже много. Передние ряды облачены в хабрийские доспехи, но дальше народ без них, только в шлемах. Они скованы друг с другом цепями, задние привязаны к вбитым в землю кольям. Их там очень много – десятки тысяч. Одного парня вытащили и быстро допросили. Он из Северной Нурии, говорит, их всех оттуда пригнали. Пару дней назад разделили на две кучи, одна осталась, другую сюда привели. Маршал спрашивает – что с ними делать? Пробиться через них быстро невозможно, а большая часть хабрийцев ушла уже, мы мало кого успели догнать. Там просто полчище людей, их, наверное, сто тысяч! Эти твари даже детей согнали – не пожалели! Сколько же их там порубить успели, покуда не разобрались! И арбалетчики с магами многих убили. Они ведь даже не сопротивлялись – у них лишь древки от копий, без наконечников.
Монк, покосившись на вышку, вздохнул:
– Пожалуй, пленный останется без порции пыток…
– Ваша светлость, простите, не понял?!
– Болван! Бегом назад! И ты тоже за ним! Быстрее передайте, что надо эту башню свалить!
– Но, ваша светлость, ее не могут свалить, она в самой гуще людей, там невозможно пробраться.
– Хабрийцы пробрались – и вы проберетесь. Можете по головам ходить или перебить всех тех несчастных, но башня должна быть снесена. Остальным! Срочный приказ! Все отменить! Все войска, кроме первой линии, – срочный отход! Вон из прохода! БЕГОМ! Коня мне!

* * *

Тим был не в лучшей физической и психологической форме, но соображать ему пришлось невероятно быстро. Осмотревшись, он убедился, что основные силы полка на подходе – впереди гарцевал на смирной лошадке издалека узнаваемый Эрмс. Вот ему Тим и должен сказать пару слов, причем надо убедить его сразу, без долгих уговоров. Да и не снизойдет он до долгих разговоров с обнаглевшим солдатом.
Что ему сказать? Как спасти себя и своих друзей? Чем его можно мгновенно пронять, заставив делать то, что надо? Да будь он даже офицером, твердолобый Эрмс не стал бы его слушать. Правде не поверит в любом случае, что же соврать?
В критических ситуациях мышление или почти полностью отключается, или начинает работать быстро и эффективно. Тим придумал нужные слова секунд за пять.
Кинувшись к коновязи, за которой стояли тягловые лошадки артиллеристов, Тим на ходу хлопнул сидящего Апа по плечу:
– Не отставай от меня и ничего не спрашивай. Нам надо убираться – иначе погибнем. И ребят тащи, покуда ценатера поблизости нет – он вон среди палаток шарит со своим денщиком. Видать, ценное добро ищет.
Оставив товарища в великом недоумении, Тим поспешно присвоил одну из лошадей. Седла не было, как и уздечки, но это его не смутило: накх без лошади не сможет ездить, а без всего остального – запросто.
Конь сильно удивился наличию всадника – видимо, под седлом ему ходить доводилось нечасто. Но брыкаться не стал – послушно направился, куда указывают. Осадив лошадь перед носом полковника (на вид уже слегка подвыпившего), Тим, глядя на него предельно честно и с оттенком великого обожания, быстро доложил:
– Господин полковник! Знамена! Две штуки!
– Мальчик мой, вы захватили два знамени? За такое весь наш полк имеет законное право пьянствовать целую неделю полным составом!
– Еще нет, господин полковник, но близки к этому! Нам просто нужна помощь – сами можем не справиться!
Тим, повернувшись, указал на глубокую расселину, рассекавшую стену прохода:
– Знаменосцы отступили туда! С ними немного солдат – человек сорок, не больше! Наш отряд сильно потрепан, и вряд ли мы сможем с ними справиться. Возможно, у них есть несколько пороховых трубок – я вроде бы парочку рассмотрел.
– Мальчик мой, а ты уверен в том, что видел? Может, померещилось от усталости?
– Я – накх из Эгоны, у нас зрение как у орлов. Да если не доверяете – спросите Апа: вон он, подбегает уже.
Эрмс, уставившись на запыхавшегося Апа, спросил:
– Ты тоже видел двух вражеских знаменосцев, уходящих в горы вон по той расселине?
Ап, если нужно, готов был подтвердить, что лично наблюдал в расселине самого Фоку в позолоченной карете, запряженной голыми бабами, а уж такую малость соврать и вовсе раз плюнуть:
– Господин полковник! Я не совсем уверен! Мне кажется, знаменосцев было трое, причем один тащил сразу два знамени! Видимо, они спаслись после разгрома большой толпы – тут бой был ужасно жаркий! Мы вместе с имперцами отрезали им путь на север, вот они туда и подались.
Полковник, видимо сосчитав количество знаменосцев и знамен, улыбнулся так, что уголки губ почти сошлись в районе затылка:
– Вот видишь, мой мальчик, не такие уж вы, степняки, зоркие. Знамен там, возможно, целых четыре. А может, там специальная секретная дорога для их спасения. Кто знает – может, десяток врагов сейчас тащит по ней свои флаги. А некоторые и по два.
Тим, прочитав в глазах полковника, что тот занялся подсчетом гипотетических трофейных стягов, поспешил его расшевелить:
– Господин полковник! Пока мы тут стоим, они уходят все дальше и дальше! Если до темноты их не догнать, то скроются в горах! А ведь нам так надо хотя бы одно знамя захватить!
– Одно? Да ты шутишь – мы захватим все! – Повернувшись к подъехавшему ценатеру, Эрмс надменно скомандовал: – Скачи к генералу, скажи, что Второй Артольский преследует остатки вражеского полка, который пытается укрыться в горах. Потом нас догонишь. Смотри не медли – иначе повешу как дезертира. Солдаты! Готовьте свои копья – им будет сейчас работа!
Тиму остающегося ценатера было ничуть не жалко – Хфорца он терпеть не мог. Но вот…
– Господин полковник! Мы ведь останемся без санитарных фургонов, а без потерь не обойтись. Позвольте прихватить нашу знахарку? Она любого раненого спасет, даже самого тяжелого.
– Мальчик, хватай ее и не отставай. Нечего оставлять нашу знахарку с имперскими обозниками.
Окрыленный Тим, нещадно колотя пятками, погнал коня к линии фургонов. Нужный он засек издалека. Эль, присев возле раненого арбалетчика, перематывала ему шею льняным бинтом и появления товарища не заметила.
– Эль! Быстрее ко мне! Ты нужна нам срочно!
Девушка не стала ничего уточнять – попросила закончить с раненым толстую женщину, ухватила свой мешок. Тим усадил ее за спину, помчался назад. Только тут Эль заметила:
– Я так долго не просижу – как ты вообще без седла ухитряешься ездить?
– Невозможно ездить без лошади, а без седла любой сможет… если припечет…
Быстрее. Быстрее. Еще быстрее. Как же медленно все делается…
Полк уже втянулся в расщелину. Здесь пришлось спешиться – дорога была отвратительной. Тима идея плестись в хвосте не привлекала – он потащил Эль за собой, на ходу жадно поинтересовавшись:
– Твой голос, который тебе говорит полезные вещи, ни о чем не предупреждал?
– Он сказал, что сегодня многие умрут и я должна идти за тобой.
– Почему ты мне это не рассказала?!
– Так ведь битва – ты сам понимаешь, что это так.
– Эль, не спрашивай, откуда я это знаю, но мы можем все погибнуть. Похоже, тут будет ад сейчас… Долго объяснять! Эль, если небо вспыхнет – просто падай на землю и закрывай затылок ладонями. И жди, когда все пройдет.
Пробираясь к голове колоны, Тим на ходу осматривался по сторонам. Склоны расселины крутые, сама она извилистая – похоже, это то, что надо. Он с детства интересовался оружием, и неудивительно, что выпытал у небесных людей все, что они о нем знали. Оставаться в ровном проходе, как будто специально предназначенном для направленного воздействия ударной волны, неблагоразумно. Спасет ли их эта расщелина? Тоже неизвестно – все зависит от мощности взрыва и расстояния, на которое они успеют удалиться от эпицентра. Но шансы неплохие – природа будто специально создала это укрытие на такой случай.
В голове колонны Тима перехватил Ап, на ухо поведав о своих опасениях:
– Тимур, ты со своим враньем нас до виселицы доведешь. Ох и заврался! Оно зачем тебе надо было?!
– Ап, это было необходимо. Просто верь мне. Я нам жизнь спасаю.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
– Хотел бы я ошибиться…

* * *

Черный человек остался на вершине один. Солдаты, его охранявшие, спустились ниже по тропе – встречать отряд врагов, прорывавшихся наверх. Имперцы дрались отчаянно – пули, стрелы, магические удары, бой нешуточный. Пусть прорываются: не успеют.
Небесное Око давно зашло за горизонт. Его оптика и радиоаппаратура теперь бессильны. Теперь все решает подзорная труба хабрийского производства и портативный передатчик. Разумеется, не хабрийский.
Далеко внизу вокруг вышки с зарядом кипел бой. Имперские солдаты рвались к ней неистово, пробивая путь в массе пленников, прикованных вокруг орудия своей смерти. Почему именно к вышке? Может, утечка информации? Если так, то непонятно, почему они тогда загнали в проход основные силы. На глаз побольше сотни тысяч солдат, и это по самым скромным подсчетам.
К ним следует добавить девяносто тысяч пленников и тысяч двадцать хабрийских вояк – вряд ли они успеют выйти из зоны полного разрушения. Хабрийцы почему-то не отвели всех своих солдат до рассвета, и те отступали с боем. Итого должно выйти около четверти миллиона жертв.
Целое будет довольно.
Черному человеку оставалось нажать одну кнопку, но он медлил. Все новые и новые отряды приближались к роковой точке. В замкнутом проходе ударная волна найдет себе добычу на огромном удалении, но не следует забывать про сомнительную мощность заряда и слабость теоретической базы. Расчет зон поражения мог быть ошибочным, так что чем больше жертв окажется вблизи заряда, тем лучше. Да и фактор одновременности смертей жертв имеет важное значение, а ведь ударная волна распространяется далеко не со скоростью света.
Пусть идут. Ближе. Еще ближе.
Что такое? В рядах имперской армии что-то пошло не так. Отряды останавливаются, начинают отходить на юг. Причем почти все. Похоже, действительно утечка информации.
Значит, пора. Больше жертв не будет, да и имперцы почти добрались до вершины – его охрана практически полностью уничтожена.
Черный человек встал, коротко разбежавшись, прыгнул вниз, на тропу – шансов практически нет, но надо хотя бы попытаться спастись.
Кнопку нажал уже в прыжке.

* * *

Лошадь под принцем уже почти обезумела от непрерывных жестоких пришпориваний. Монк был неплохим наездником, но сейчас показал нечто большее, чем свой обычный уровень. Будь дело на скачках – пришел бы первым, далеко обогнав всех фаворитов.
Когда за его спиной взошло новое солнце, несравнимо ярче привычного старого, он успел коротко пожелать Фоке неприятностей в личной жизни. Пожелать ему смерти в сточной канаве Монк уже не успел.

* * *

Расселина с каждым шагом сужалась все сильнее – полк вытянулся, наверное, на целую милю. Солдаты шли гуськом, друг за другом, лошадей оставили далеко внизу. Офицеры хмурились все сильнее и сильнее, бросая в сторону Тима нехорошие взгляды: не слишком все это походило на дорогу для удирающих знаменосцев. Ценатер Хфорц, ухитрившийся догнать полковника, и вовсе своего солдата глазами прожигал. Неудивительно: из-за него ему пришлось неплохо побегать, а он такого занятия не любил.
В конце расселины оказался тупик. Будто ножом гору чуть надрезали, да так и оставили. Глядя на сланцеватый сыпучий склон, преградивший путь, Эрмс призадумался:
– Я не вижу свежих следов – похоже, мы их потеряли.
– Да их и не было! – взвизгнул Хфорц. – Этот молокосос наврал все, чтобы над нами вся армия посмеялась!
– Господин полковник, зачем мне было врать?! – выкрикнул Тим. – Мы их просто потеряли – надо посмотреть следы по сторонам!
– Следы? – выкрикнул ценатер. – Я тебе, щенок, покажу следы!
Хфорц, яростно сопя, ринулся на склон расселины. Помогая себе мечом, хватаясь за жалкие кустики, влез наверх, встал на краю, демонстративно огляделся:
– Здесь нет ничего! Ни тропинок, ни дорог! Одни скалы и осыпи! Этот проход потому всем и нужен, что через него можно проходить! А по сторонам – непроходимые горы повсюду! Знаменосцам здесь нечего делать! Если бы мне сразу рассказали, в чем дело, я бы еще внизу разоблачил этого лживого юнца, и нам бы не пришлось сюда карабкаться! Расселина тут всего одна, и никаких ответвлений по пути не было! Если бы они пошли по ней, мы бы их догнали или бы видели их следы! Некуда им деться! Я тут еле стою, не знаю даже как! Тут шаг сделать трудно дальше! Не могли они без тропы пройти!
Тим понял – надо что-то говорить:
– Да, ценатер, вы правы. Никаких знаменосцев здесь нет и не было. Я соврал. Соврал, чтобы спасти полк. Честно сказать, на полк мне наплевать, но вот на друзей – нет, а отдельно от полка их вытащить было нелегко. Там, внизу, хабрийцы приготовили сильное оружие, способное уничтожить всю нашу армию. Если вы меня послушаетесь, мы спасемся. Я…
– Заткнись! – взревел ценатер. – Господин полковник, надо его повесить немедленно! Мы из-за него столько сил и времени потеряли!
– Здесь нет деревьев, – флегматично заметил Эрмс.
– Но зато можно…
Что именно придумал изобретательный ценатер, осталось тайной – в этот миг за его спиной небосклон расцвел ослепительной вспышкой. Яркость ее была столь велика, что взбесились все цвета – черное превратилось в белое, и наоборот. Тим, завалив Эль на землю, прижал ее своим телом. Странно, но в этот миг он чувствовал лишь облегчение – сам уже начинал подумывать, что все эти мысли про атомную бомбу – не более чем бред от излишнего воображения.
– Всем лечь!!! – успел заорать Тим, прежде чем их накрыло.

* * *

Скованные пленники и солдаты, пробивающиеся через них к вышке, погибли мгновенно, в первые доли секунды начала процесса ядерного взрыва – их сожрал ослепительный шар. Зубы, обугленные фрагменты костей, оплавленные металлические ошметки от амуниции и оружия – лишь это оставила плазма от редких «везунчиков». Ударная волна, отражаясь от стен прохода и увлекая за собой раскаленные обломки всего, что попадалось по пути, понеслась дальше. Спасения от огненного вала не было – фургоны разбивало в труху, воинов размазывало о горячие стенки собственных доспехов, лошадей разрывало на части. Мощь освобожденного атома способна разносить на молекулы скалы, не то что рыцарей. Благоприятные ландшафтные условия, удачное расположение заряда, стандартная тактика этой эпохи, требовавшая применения многочисленных войск в компактном строю, – все это привело имперскую армию к молниеносному краху.
Никогда еще в современной истории армия, находившаяся в полушаге от победы, не терпела столь сокрушительного поражения. Элита имперского войска перестала существовать физически – его цвет погиб, не оставив для погребения ничего. Тем, кто находился подальше, повезло лишь в том, что сохранился хоть какой-то материал для похорон (далеко не всегда). Хотя относительно целым телом могли похвастать немногие «счастливчики» – большинство или разорвало, или превратило в неприглядные отбивные, перемешанные с остатками амуниции и небрежно поджаренные.
Спустя десяток мгновений после того, как черный человек нажал на кнопку, в имперской армии осталось восемьдесят две тысячи солдат из двухсот шести тысяч. Потери среди мародерствующих торговцев и шлюх, ухитрившихся найти себе место среди отрядов союзников, подсчету не поддавались. Местность вблизи эпицентра превратилась в ровную пустошь, заваленную слоем раскаленного шлака. На небольшом удалении столь же выровненная почва дымилась во множестве мест, в этой зоне кое-где можно было различить отдельные бугорки, нарушающие идеальную плоскость выжженной земли. Чем дальше, тем таких бугорков становилось больше, иногда их можно было даже идентифицировать – пушечный ствол, смятый бронзовый котел, скрученный стальной нагрудник.
Компенсируя выгорание кислорода и разрежение, вызванное уходом ударной волны, со всех сторон налетел сильный ветер, закрутив над выжженной пустошью дымные вихри. Этот же ветер принес множество огромных клочьев жирной копоти, устроив из них абсурдный листопад, под действием восходящих потоков раскаленного воздуха устремившийся в небеса. Что это было? Останки шатров и палаток? Одежды? Человеческих и лошадиных тел? Если бы здесь остался хоть кто-нибудь живой и неослепший, то наверняка решил бы, что это души солдат, обожженные так же, как их тела.
Но зрителей у мрачного зрелища не было – в этой зоне выживших не было и не могло быть. Жизнь уцелела дальше – солдаты, пережившие световой импульс и ударную волну, были обожжены, многие с поражениями сетчатки глаз, переломами, разрывами барабанных перепонок, отбитыми внутренними органами. Радиоактивное излучение тоже не обделило их тела своим губительным вниманием, подготавливая невиданную в этом мире отсроченную смерть. Лишившись командования и врачей (линия санитарных фургонов оказалась в зоне полного уничтожения), деморализованные, перепуганные невиданным оружием хабрийцев имперцы и не помышляли о битве. Кучками и поодиночке солдаты плелись на юг, подальше от этих страшных гор, дымящихся от многочисленных пожаров. Ослепших вели за руки, на тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, не обращали внимания, как и на сошедших с ума: сил на их спасение не было. Брат сейчас не узнавал брата – все одинаково оглохшие, с кожей, слезающей лоскутами, кашляющие от едкой пыли и раздирающего легкие дыма, многих рвало.
Черный человек зря опасался – мощность заряда оказалась даже выше предполагаемой, причем существенно. Неудивительно – ведь испытаний не проводили, и чужих практических данных для сравнения у создателей заряда тоже не было. Было лишь голое моделирование на основании всех имеющихся знаний – неполных знаний. Теории в таком вопросе недостаточно, чтобы спрогнозировать все до мелочей. Они не сомневались в том, что взрыв произойдет, но, не будучи уверенными в его силе, приняли все меры для достижения максимального эффекта.
У них был всего один заряд – одна попытка.
И у них все получилось.

* * *

В главном лагере хабрийской армии, что располагался южнее Ревущего прохода, наступил праздник в сочетании с бедламом. Офицеры, позабыв о сословных различиях, обнимались с солдатами, повсюду носились обезумевшие лошади, в загонах жалобно блеяли козы, уныло завывали перепуганные собаки. Народ размахивал оружием, хором поносил имперцев и воздавал хвалу Фоке. Фока мудрый, Фока смертоносный, Фока всемогущий, Фока – победитель целой армии! Ведь именно он завел врагов в ловушку, и это его оружие их испепелило.
Слава кетру!
Далеко на юге, наглядно демонстрируя мощь победившей Хабрии, в небо вздымалась исполинская грязная туча. Снизу ее поддерживала дымная ножка, будто сплетенная из закручивающихся вихрей. Красивое зрелище – жаль, что ветер, столь сильный в этих краях, уже относит все это великолепие на север. Наверное, в огненной туче сейчас догорают души всех этих грязных собак-имперцев, что так опрометчиво попались в ловушку кетра. Видимо, они хотят пролететь над лагерем своих победителей – поскрежетать зубами напоследок. Пусть летят – сегодня у хабрийцев праздник. Сегодня Фока приказал всем пить допьяна: два дня основные силы армии будут отдыхать – и лишь потом продолжат свой победоносный марш на юг. Даже рядовые солдаты не будут сегодня страдать от жажды – сотни телег с пивными бочонками плелись в обозе специально в ожидании этого великого дня.
Немолодой человек из лесного народа, стоя у входа в гостевой шатер, не веселился. Уже слегка нетрезвый офицер, проходя мимо него, заметил непотребство. Пригляделся – так и есть, этот заяц выглядит уныло, что резко диссонирует с обстановкой праздничного лагеря. Более того – на глазах у него выступают слезы.
Хоть и заяц, но все равно непорядок:
– Эй, уважаемый, выпейте вина за нашу победу.
– Вашу победу? – безжизненно уточнил заяц.
Офицер, указав на грязную тучу, пояснил:
– Вон же – это наша победа.
– Не ваша, – тихо ответил заяц и, прикрыв лицо ладонями, скрылся в шатре.

* * *

Тим, осознав, что все закончилось и новых ударов по спине, наверное, больше не будет, осторожно прошептал:
– Эль, ты как?
Своего шепота он не расслышал. Оглох? Только этого ему не хватало для полного счастья… Встал осторожно, скинув при этом немало камней, присыпавших ему спину, – понятно теперь, почему она так болит. Расселину затянуло клубами пыли, да и запах дыма присутствовал – уже в нескольких шагах трудно было что-нибудь разглядеть.
Рядом, лицом вверх, спокойный как никогда, лежал ценатер Хфорц. Точнее, верхняя часть ценатера Хфорца – офицера разрезало на уровне поясницы. Инструмент, совершивший эту радикальную хирургическую операцию, торчал в каменистом грунте. Огромный прямоугольный щит имперского легионера – стальная пластина и подгоревшая кожа. Жутковато представить ту силу, с которой его сюда зашвырнуло.
Люди, присыпанные землей и камнями, начали шевелиться, хоть и не все. Припав на колено, Тим за плечи приподнял Эль. Увидев ее открытые и очень даже живые глаза, он облегченно улыбнулся и громко попросил:
– Посиди здесь – я Апа проверю.
Свой собственный голос звучал странно – как будто слова доносятся изо рта, отстоящего на десяток шагов. Но этого ведь не может быть – рот у Тима остался на месте, несмотря на все неприятности. Присев возле полузасыпанного Апа, он осторожно потряс товарища за плечо. Тот, будто этого ожидал, ответил мгновенно:
– Вставать уже можно?!
Слова его тоже доносились как бы издалека – Тим понял, что он не оглох, просто оглушен изрядно. Такое с ним уже бывало пару раз – когда рядом ударила молния и когда взорвался железный дракон.
– Можно. Поднимайся, Ап. Ты цел?
– А что со мной сделается? Самое худшее – штаны испоганю. Эта беда с детства за мной ходит. Но здесь меня так приголубило резко, что я даже не успел на грязное дело сподобиться. А Эль как?
– Вроде ничего. Я ее собой прикрывал, камнями ее не побило. Вот же она.
Эль, неуверенной походкой подойдя к товарищам, присела, изумленно произнесла:
– Тим! Голос!
– Что «голос»?
– Голос не спас меня. Меня спас ты. Всегда меня голос спасал, но сейчас он ничего не приказывал.
– Глупая ты. Голос не ошибся – он ведь сказал, чтобы ты за мной шла. Осталась бы внизу – погибла. Там бы никто не выжил…
– Что это было?
– Оружие… очень плохое оружие. Мы уцелели, потому что ушли с пути, по которому оно действует.
Ап, осмотревшись по сторонам, озадаченно заметил:
– Да тут покойников половина, если не больше. Нам повезло, что ничем серьезным не задело. Фока, наверное, взорвал внизу весь порох мира – у меня в каждом ухе будто ваты тюк. Ох и удачно вышло, что ты с нами оказался, – всех спас. И откуда у тебя столько ума? Тимур, что делать будем? Внизу, похоже, совсем теперь грустно. Думаю я, что там сейчас хабрийцы хозяйничают. Если, конечно, этот грохот посреди толпы наших произошел. А где ж еще он мог произойти? Так что будем делать?
Тим не стал отвечать – он и сам пока не знал ответа. Поднявшись, потянул Эль за собой:
– Пойдем – надо народ поднимать. Не думаю, что тут много ребят погибло: место неплохо защищено от взрыва. Наверное, просто испуганные валяются. Расшевелим их.
Ап, не поднимаясь, повторил вопрос, обращаясь уже к спине Тима:
– Так что делать будем?
Тиму захотелось обернуться и сказать Апу что-нибудь нехорошее. Или просто взглянуть в его глаза, безмолвно показав, насколько он сейчас не расположен к разговорам. Но это будет неправильно – он должен ответить.
Сплюнув бурый сгусток грязной слюны, Тим облизал запекшиеся губы, поднял голову, пытаясь сквозь стену дыма разглядеть хоть что-нибудь, и, не добившись в этом деле успеха, опустошенно ответил:
– Еще не знаю. Мы пока живы, и это – главное.